Камило Села - Клуб мессий

Я это говорю вам вполне серьезно.

Так вот, пастор, видя, что я не слишком-то жажду вступить в его секту, стал расхваливать кооператив, члены которого могут покупать в кредит, если у них нет наличных. Вначале дело показалось мне не слишком чистым, но потом я подумал, что надо же чем-то кормиться и что бог меня простит, и согласился.

Возникли некоторые трудности при выдаче кооперативной книжки, но в конце концов мне дали книжку с фотокарточкой, все чин чином.

Пастор отвел меня в филантропическое общество, и я утвердился на новой стезе.

Там я встретился с хозяином «Моего коттеджа», который кротко попросил у меня прощения, ведь он не знал, мол, что мы единомышленники; с полисменом, который схватил меня за шиворот, и с таможенником в белом, который не пускал меня на берег – оба они тоже просили прощения; со старухой, которая возглавляла толпу моих преследователей; со стройным, щеголеватым юношей, который, заикаясь от смущения, вернул мне одежду, украденную на берегу, и вручил визитную карточку:

ДЖОН АНДЕРПЕТТИКОУТ

раскаивается перед лицом нашего пророка Льюиса Хэтчуэя в том, что оставил нагишом своего брата, с дамой, которая упала в обморок при моем появлении…

Поистине образцовая солидарность!

Земляк, которого я встретил среди членов общества (Модесто Лурейро, из Чантады, провинция Дуго), сказал мне, что туристы презрительно называют филантропическое общество «Клубом мессий». При этом он так возмущался, что я ни за какие коврижки не осмелился бы ему перечить.

Я попросил Модесто представить меня промышленникам и торговцам, потому что Майами, хоть вам, может, трудно этому поверить, обычный город, где мэр – как и повсюду – считает себя пупом мироздания. Модесто, больший галисиец, чем сам епископ Хельмирес[1], сказал, что промышленников, настоящих промышленников, здесь нет, кроме тех, с которыми я только что познакомился.

Я не стал настаивать, видя, что проку от этого не будет, и направился к кружку, где заметил несколько красивых девушек. Я перепугался, услыхав, как непочтительно отзывались они об Ибсене. Как было не задрожать от гнева мне, человеку, одержимому бесом странствий, когда при мне поносили славного открывателя Южного полюса?

Я сказал им, что до сих пор никто не осмеливался в моем присутствии дурно отзываться ни об Ибсене, ни об Амундсене, ни о Вальтере Скотте, и они как по волшебству умолкли, приберегая свои глупые речи для более удобного случая. Видано ли такое?

Старичок, с дерзкой важностью уверявший, что у него есть дядя-француз, вмешался в разговор и весьма успешно перевел его на темы, далекие от Ибсена – никто больше не рисковал при мне упоминать о нем, – и беседа, спотыкаясь, дошла наконец до различных значений, придаваемых человечеством понятию «достоинство» – как будто у человечества нет более важных дел!

Старичок тараторил без умолку, как настоящий депутат от Марселя или Сент-Этьена, и, так как речь шла о вещах, которых я не понимал, но которые показались мне несовместимыми с добрыми нравами, я оборвал его, сказав, что он уже наплел достаточно глупостей.

Племянник француза попросил меня произнести по буквам слово «глупость», которое он не расслышал, и, когда я исполнил просьбу и по буквам сказал ему: F-o-l-l-у, он замахал руками, обвинил меня в безграмотности, обозвал бродячим тореро, неприкаянным, двурушником и недостойным членом клуба. Я стерпел обиду только потому, что меня в этом обществе пригрели.

Успокоившись, он предложил возобновить беседу, но при условии, что я буду вести себя с достоинством.

Я никогда не претендовал на оригинальные идеи по поводу личного достоинства, хотя всегда думал, что это добродетель сытых. Как бы то ни было, почти не думая, я сымпровизировал длинный спич, который имел большой успех и кончался фразой: «Вы требуете от меня достоинства? Дайте мне денег!» Эта концовка особенно понравилась.

В ту минуту я вспомнил греческого мудреца, кажется, это был Исоселес, сказавшего сенату: «Хотите, чтобы я сдвинул Землю? Да? Так дайте мне точку опоры!»

Возвышенность моих мыслей и изящество выражений, право же, можно было сравнить с красотой Дафниса и Хлои или с силой духа святых Козьмы и Дамиана.

Хвала господу в небесах и его воле! Несколько таких минут, и слава оратора обеспечена.

III

Когда спустя десять лет меня сделали председателем торговой палаты Майами и директором кооперативного магазина филантропического общества, я вдруг в один прекрасный день вспомнил Бетансос.

В душе моей началась ужасная борьба, которая все чаще оборачивалась для нее полным поражением.

Я собрался и уехал.

Но прежде написал записочку секретарю палаты. Там говорилось:

Ну, кто не знает Серафима:он в кулинарном деле бог,и только в котелке Папинабобы он варит и горох.

Good bye[2].

***

Под конец рассказа язык у Хуанито стал заплетаться.

– Алкоголь его свалит – таков будет конец! – говорил дон Давид.

– Как это может быть, – в негодовании восклицал дон Лоренсо, – когда он ни одного дела не доводит до конца?

Примечания

1

Хельмирес, Диего, архиепископ галисийский – известный религиозный и политический деятель XII века.

2

Стихи даны в переводе М. Самаева.