Современная английская повесть - Стэн Барстоу

Рут сказала уже в отчаянии:

— Ради Бена. Хотя бы ради его памяти не должны мы разве постараться стать друзьями? Он был вашим сыном и моим мужем. Разве нам не пришлось пройти через одни и те же испытания? Он умер, и мы ведь одинаково чувствуем утрату. Разве это не связало нас друг с другом? Так же должно быть, должно!

— Откуда тебе знать, что я пережила? Ты ничего не знаешь. Я носила его под сердцем, я родила его, растила. Что ты можешь в этом понимать?

— Ничего. Но Бен…

— Ни одна из вас ничего в этом не понимает.

— Другие тоже страдают, — с запинкой проговорил Артур Брайс. — Каждый по-своему. А в конце концов у всех одно и то же.

Рут вспомнилась та ночь, когда он пришел на кладбище посмотреть, как убирают могилу, вспомнилось возникшее между ними понимание, чувство общности в любви и в горе. Никакой горечи не было в их отношениях, хотя каждый из них почти ничего не знал о другом.

— Элис…

— Разве я не сказала тебе или ты оглохла? Она ушла. Она сама довела себя до беды, и я не желаю ничего слышать о ней.

— Но она в горе. И ей страшно.

— Ты не слышала, что она тут говорила мне, прямо мне в лицо, вчера ночью, как она обзывала меня вот здесь, в этой комнате. А что я сделала, чем заслужила такое?

— Мало ли людей совершали такие же ошибки. А она ждет ребенка и совсем одна. Элис сама не знала, что она вам говорит.

— Знала. И знает, что я сказала ей. И я от этого не отступлюсь. Ни от единого своего слова.

— Но вы же ее мать.

— Мне тут гордиться нечем.

Рут чуть не заплакала от сознания своей беспомощности; ей казалось, что она молотит кулаками и царапает ногтями тяжелую, накрепко заколоченную, запертую на замок дверь.

— Вы что же, никогда не хотите видеть ее больше? Не хотите помочь ей?

— Я сказала все, что считала нужным.

— А я? Как со мной? Разве вы не можете простить меня, в чем бы я перед вами ни провинилась, не хотите постараться отнестись ко мне лучше… Попробовать… Я была женой Бена.

Молчание. Огонь в камине пылал. Рут сморило от жары и от ее напрасных стараний, и ей было обидно, потому что она пришла сюда, собрав для этого все свое мужество, и искренне хотела прийтись им по душе и сама отнестись к ним по-доброму, похоронить прошлое и привести всех друг к другу. И потерпела поражение. Больше уже она ничего не могла сделать. И ничего не сказала Доре Брайс на прощанье.

Ветер совсем обезумел, и холод был пронизывающий, но Рут была даже рада этому после жары, напряжения и озлобленности, царивших там, в комнате. Артур Брайс потянул ее за руку, когда она отворяла калитку.

— Она не в себе. Она очень расстроена. Тяжело ей все это пережить, у нее столько было надежд, она так много вложила в нашу дочь. Это тяжело.

— Понимаю.

— Не держи на нее зла.

Рут обернулась и поглядела на него. И подумала: и он любит ее. Он все еще любит ее, невзирая на то, что она делает и говорит.

— Ну а вы как? — спросила она. — Хотите вы увидеться с Элис? Хотите, чтобы она пришла домой?

Он покачал головой.

— Она наделала ошибок. Ей придется расплачиваться за них. Ей многое придется перенести.

— И она нуждается в участии, верно? Ей нужны вы и мать — все мы.

— Со временем, — сказал он, оглядываясь на дом. — Дай срок. Все уладится. Так всегда бывает. Нужно время.

— Вы знаете, куда прийти, если вам захочется повидать ее.

— Ты хорошая девочка, Рут. — Он сжал ее локоть. — Я рад за него, за Бена. Я когда-нибудь тебе это говорил? Ты хорошая девочка.

Ей хотелось ответить ему, сказать, что между ними, по крайней мере теперь, все хорошо, но он уже отвернулся от нее и зашаркал назад, к дому, только слегка помахав ей рукой, прежде чем затворить за собой дверь.

Ну что ж, я старалась, сказала себе Рут, сделала, что могла. И, окунувшись в ветер и мрак, зашагала обратно, по дороге к околице.

Джо лежал ничком на вершине холма. Вчера здесь дул сильный ветер, а потом прошел дождь, и весь мир, все краски, казалось, были омыты и прополосканы. Сегодня стало сухо, тихо и ясно. Голые поля уходили вдаль, вздымаясь и опадая, растворяясь в дымной пелене. Небо было молочно-белым. Джо глядел туда, где березовый лес выровнялся рядами, словно в строю, словно отряд одетых в броню воинов, ждущих приказа выступить и завладеть всем вокруг. Две черно-белые сороки пролетели, махая крыльями, у него над головой.

Все ночи, пока бушевал ветер, Джо лежал без сна, и ему казалось, что его кровать раскачивает ветром вверх-вниз, и шелест в верхушках деревьев был похож на шум прибоя. Он говорил себе: я уеду. И, заснув, во сне думал о том же.

Теперь было по-другому. Все утро он бродил по лесу и спустился к реке, блестевшей меж своих берегов, как расплавленный металл. Пробираясь сквозь мягкие груды сухих листьев, он прислушивался к шуршанию своих шагов, трогал холодную кору ясеней, и лиственниц, и буков и чувствовал, как хрустко ломается под его ногой хрупкий, словно тонкая косточка, сучок. Он стоял в Хелм-Боттом, вдыхал морозный и грибной запах и ощущал присутствие множества живых существ, спящих вокруг в своих норах, логовищах, берлогах. Поднявшись сюда, он словно бы вознесся на крышу мира. Откуда-то издали доносилось блеяние овец. И вокруг был такой простор, так свободно дышалось! Он почувствовал себя богом, которому дано видеть необозримую даль.

И он понимал, что никогда не сможет уехать отсюда, никогда не будет счастлив ни на море, ни в других странах. Его место здесь, так же, как и Бена; он сродни этим лесам, и оврагам, и рощам, и ручьям, и ему предопределено жить среди разноголосья птиц, и крадущихся, шуршащих, шарящих в подлеске бойких белок, и лис, и барсуков, и вдыхать запахи зимы и весенних соков, и чувствовать тепло летних солнечных лучей на своем теле.

Он не уедет. И были тому и другие причины. Рут, которую он никогда не сможет покинуть. Мать и отец. Пусть они его не понимают, но он им нужен он видел это по их глазам, — нужен, потому что Бена не стало, а теперь ушла и