Леопольд фон Захер-Мазох - Змия в Раю: Роман из русского быта в трех томах

— Что ты читаешь, дорогая тетушка? — с любопытством поинтересовалась она.

Зиновия усадила ее рядом с собой на скамейку и показала ей книгу, роман Альфонса Доде.

— Мне такое, наверно, нельзя читать? — произнесла Наталья.

— Почему нельзя, благоразумная девушка может читать все, а ты очень благоразумна. Я дам тебе кое-что из своих книг.

— Боюсь, у меня возникнут неприятности с матушкой.

— А ты как раз ей книги и не показывай.

Потом Зиновия прогулялась с Натальей среди цветочных клумб, сорвала несколько астр и георгинов и принялась украшать ими наивную миловидную девушку.

— Как тебе к лицу эти яркие осенние краски, — сказала она, — вы ведь все одеваетесь словно монашенки, особенно ты. Молодая девушка, а выглядишь как цветок, спрессованный между страницами молитвенника. Я не могу спокойно на это смотреть.

Чтобы сделать Зиновии приятное, Квинта сервировала кофе для всех в беседке. Ее лицо, сплошь усеянное точечками, как будто тут потрудились мухи, сияло блаженством.

— Зубная боль уже совершенно прошла, — доложила она, — настоящее чудо. Целую милостивой госпоже руки.

— Как у вас здесь мило, — начала разговор Зиновия, разливая всем кофе, — но не сердитесь, пожалуйста, если я откровенно скажу, что вы не умеете жить. В деревне есть своя привлекательность, а в городе — своя. Вы же находитесь в выгодном положении, когда можете объединить и то и другое. Зачем жить так уединенно, в таком затворничестве! Всем вам необходимо какое-то развлечение; особенно Аспазии, которая из-за такой жизни отцветает до срока. За красивой женщиной в эти годы нужно ухаживать, лелеять ее, дорогой Менев.

— По-другому мы не умеем, — подавленно возразил тот.

— Человек твоего интеллекта сумеет все, стоит тебе немного оглядеться в свете, как ты сразу увидишь, чего здесь недостает.

Крытая полотняным тентом колясочка въехала во двор, и из нее вышел Камельян Сахаревич, который, без конца кланяясь, подошел к господам.

— Наш фактор, честнейший еврей, какой только может быть, — благосклонно представил его гостье Менев.

Сахаревич в эту минуту полностью оправдывал свою фамилию, улыбаясь сахарно-сладко.

— Это очень кстати, — сказала Зиновия, — мне необходимы кое-какие вещи, которые вы, господин Сахаревич, могли бы приобрести для меня.

Фактор почти испуганно осмотрелся по сторонам. Кто-то назвал его «господином», если он не ослышался; снизошел ли этот голос с небес или он прозвучал из земных глубин?

— Я убеждена, господин Сахаревич…

Стало быть, он расслышал все правильно, и это к нему так милостиво обратилась незнакомая красивая дама. У доброго фактора появилось ощущение, будто она нежно гладит его своими прелестными руками.

— Я убеждена, что вы позаботитесь обо всем наилучшим образом, — продолжала Зиновия. — Вы во всех отношениях внушаете мне исключительное доверие.

Камельян Сахаревич не находил слов, но фактически он уже лежал у ног Зиновии, был готов броситься ради нее в огонь и в воду. Его изумил столь любезный прием, на который он мог рассчитывать разве что в помещении для прислуги. Вообще, все с необычным воодушевлением высказывались о госпоже Федорович, и каждый был готов услужить ей на свой манер. Когда в этот вечер Зиновия отходила ко сну, вместо горничной явилась Дамьянка, которая раболепно бросилась на колени и сняла с барыни туфли. Получив в награду шелковый кумачовый платок, она начала облизывать губы как кошка, только что нанесшая визит горшку с молоком. Она вертела платок так и сяк, охала и призывала на грешную голову Зиновии всю небесную благодать.

На следующее утро зарядил дождь. Предстоял угрюмый день, в перспективе наполненный скукой, что побудило Зиновию еще за завтраком попросить экипаж. Она хочет-де съездить в окружной город, до которого отсюда всего полчаса, чтобы сделать мелкие покупки и навестить Феофана.

Как же разительно отличалась эта поездка от ее прибытия! Мотуш усердно старался развлечь барыню, хотя обычно разговаривал только с лошадьми. Он по собственной инициативе называл ей каждую деревню, каждую гору, даже порекомендовал остановиться в «Hotel de Russie», единственном в городе заведении, достойном дать приют такой даме, — и был очень горд, когда госпожа Федорович последовала его совету.

Три студента, которые вместе жили у Винтерлиха в большой комнате, как раз вернулись домой с университетских лекций и начали глубокомысленную дискуссию о Софокле, когда вдруг раздался энергичный стук в дверь и вошла Зиновия. При виде красивой, элегантной женщины всех троих охватил ужас. Феофан вскочил на ноги и ретировался к стене, тогда как Василий и Данила, сыновья священника Черкавского, остались оторопело сидеть на стульях, точно парализованные.

Зиновия без лишних церемоний бросилась к племяннику.

— Ты — Феофан, — сердечно воскликнула она, — не правда ли? Да, это цыганское лицо! Однако в жизни ты, надо сказать, миловиднее, чем на портрете. Ну-ка, поцелуй меня, я же твоя тетя.

И когда сконфуженный Феофан хотел поцеловать ей руку, она крепко прижала его к груди, одарив парой звонких поцелуев.

— Я очень рад, — запинаясь, пролепетал Феофан, — Наталья мне уже много о вас писала…

— Не мог бы ты сразу обращаться ко мне на «ты»?

Она слегка шлепнула юношу по щеке.

— Дорогая тетушка, позволь представить тебе моих друзей и однокашников, оба Черкавские — вот Данила, а это Василий.

— Очень приятно с вами познакомиться, — сказала Зиновия. Сладко улыбнувшись, она протянула каждому руку и крепко пожала. — А где же господин Винтерлих, мне бы хотелось познакомиться и с ним.

— Он в поездке по служебным делам, — ответил Феофан. — Сегодня вечером он, без сомнения, будет в Михайловке. Но не желаешь ли ты присесть?

Зиновия опустилась в кресло и сделала это так, что Феофан оказался зажатым в углу. Он покраснел. Она видела, какие мучения доставляет ему, и это ее забавляло.

— У тебя такой страдальческий вид, — участливо произнесла она. — Ты слишком много учишься, мне об этом уже твои родители сказывали, но это и по тебе заметно. Как глупо проводить прекрасные дни молодости, уткнувшись носом в книгу! Господь сотворил нас, чтобы жить, а ты, ты не живешь, ты влачишь жалкое существование, однако я возьму вас всех под свою опеку и тебя в первую очередь, благодаря мне ты должен познакомиться с жизнью.

— Такой профессор был бы гораздо приятнее наших серых буквоедов…

— Я с удовольствием займусь твоим обучением и держу пари, ты будешь с удовольствием у меня учиться.

— Без сомнения.

— А начну я с того, — сказала Зиновия, — что приглашу вас троих со мной отобедать.

— Это будет для нас большой честью, — запинаясь, пробормотал Данила, крепкий рослый парень семнадцати лет со светло-русыми волосами и непримечательным лицом. Его брат Василий казался куда более интересным. Несмотря на свой нежный возраст — шестнадцать лет, — он уже был героической личностью малорусской истории. Его голова, напоминающая голову Костюшко на лубочном ярмарочном изображении, красотой отнюдь не блистала, но именно отталкивающее в чертах его лица и производило впечатление. Василий ограничился тем, что откинул назад длинные пряди каштановых волос и отвесил гостье поклон.

Процессия двинулась. Впереди шли Зиновия с Феофаном, оба Черкавских — за ними. Зиновия без церемоний взяла под руку своего племянника, оказавшегося в дверях одновременно с ней, и тем накрепко приковала его к себе. Когда Зиновия говорила что-то или смеялась, три студента делали испуганные физиономии. Их смущение еще более усилилось, когда они вступили в ресторанный зал гостиницы. Данила споткнулся о саблю какого-то гусарского офицера, Феофан положил свою шапку в плевательницу, а Василий едва не брякнулся мимо стула на пол. Однако изысканное меню и хорошее бордо сделали свое дело. И к тому времени, когда дошло до десерта, трое наших студентов уже не на шутку разгорячились. Данила восхищался браслетом на запястье Зиновии, Феофан пил за ее здоровье, а Василий завел разговор о Пушкине. В завершение все трое поцеловали ей руку. Потом она пригласила новых друзей в свой номер и в легкой непринужденной беседе сумела окончательно расположить их к себе, доверительно с ними сблизиться. Внезапно Данила в ужасе посмотрел на часы.

— Прошу прощения, но нам уже давно пора отправляться на лекцию.

Молодые люди поспешно откланялись.

— Когда ты снова освободишься? — спросила Зиновия племянника.

— После четырех.

— Хорошо, сейчас я немного передохну после обеда, а в половине пятого буду у тебя. Мне у вас понравилось, настоящее студенческое хозяйство! Адье!

Она снова поцеловала его.

В этот день пожилой профессор как раз приступил к анализу творений Гомера. При чтении стиха: «Ибо бессмертной богине подобна была она, право, / Лилейным лицом и небожителям свойственной статью», Феофан непроизвольно взглянул на Данилу, тот мгновенно понял его и согласно кивнул.