Стеван Сремац - Поп Чира и поп Спира

— Проклятые мухи! — вполголоса произнесла госпожа Сида словно про себя. — Вот почему я всегда говорю, что зимой лучше.

— А что тут у вас приключилось, госпожа Сида? — осведомляется матушка Перса, вся позеленев от сдерживаемой злости.

— Да эта проклятая прислуга! Ни в чём нельзя на неё положиться!

— Знаю, знаю, милейшая госпожа Сида, — дрожащим голосом цедит сквозь побелевшие пересохшие губы матушка Перса, — а всё же так не следовало бы поступать, дорогая госпожа Сида!

— Тхе! Разве знаешь, что тебя ждет впереди?.. Жаль, не прихватила с собой лакея, — говорит матушка Сида, складывая руки на животе.

— Да бросьте… знаю вас отлично… обязательно должны свои…

— Хм, так учила меня моя покойная мать, так воспитываю и я свою дочь Юцу, — прерывает её матушка Сида, то и дело поглядывая на Перу, — лучше сказать сейчас, чем если супруг или свекровь скажут ей потом! Второе, к чему я привыкла у себя, — это чистота, — продолжает госпожа Сида, побледнев ещё больше, так, что даже ноздри у неё побелели, и снова поглядела на Перу (который, отложив альбом, стол перелистывать «Ринальдо Ринальдини»), словно спрашивая глазами: «Разве не так?»

— Странно, госпожа Сида… раз вы такая чистюля… странно, что вы не прихватили из дому вместе с носовым платком ещё и тряпку.

— Это вы обучены носовыми платками стаканы вытирать, если уж вам так хочется знать! — говорит матушка Сида, глядя на Перу, который вертится на стуле и переводит взгляд с одной попадьи на другую.

— Та, та, та, госпожа Сида… Перса. Какая вас муха опять укусила? — спрашивает отец Чира; занятый оживлённой беседой с попом Спирой, он только сейчас заметил что-то неладное.

— А в чём дело? — интересуется отец Спира, от которого ускользнуло развитие диалога, потому что как раз в это время он сообщал отцу Чире, как долго думает откармливать кабана и когда его колоть. — Да что тут такое? Что это вы затеяли, как дети?

— А то, — рубит матушка Перса, — что на неё обычная блажь накатила, давно уж не бывало…

— Юца! — окликает дочку госпожа Сида, вся позеленевшая, встает и накидывает на себя шаль. — Пойдём домой; пора, пригнали коров.

— Полно, госпожа Сида, прекратите эту комедию! — останавливает её отец Чира.

— Да оставьте её в покое! — говорит поп Спира, — пусть лучше дома перебесится. Завтра же будет здесь…

— Нет, ноги моей больше не будет в этом поганом доме!.. Спира, сейчас же ступай домой!

— Эк договорилась! — замечает отец Спира. — Сиди, Юца, а мама пускай идёт.

— Юца, налево кругом марш! — командует матушка Сида и, захлопнув дверь, плюёт на неё.

Что оставалось делать Юле? Она поднялась, кротко и грустно взглянула на Перу и последовала за разгневанной мамашей.

— А если вы, госпожа Сида, такая уж чистюля, — кричит вдогонку выбежавшая матушка Перса, — приходите завтра после обеда, поможете и растолкуете всё моей Эрже, как…

— Позови своего покойного деда, жидовская бестия! — гремит со двора матушка Сида.

Преподобные отцы не разобрали последних слов, ни тот, ни другой, так как Меланья мгновенно кинулась к фортепиано и, заглушая всё, заиграла и запела любимую отцовскую песню: «Ясный месяц над горою», — а потому не придали особого значения этой стычке, тем более что случалось это не в первый раз и, как полагали их преподобия, не в последний. Кроме того, после обеда оба преподобных отца были, по обыкновению, настроены весьма миролюбиво, а посему даже после этой сцены продолжали как ни в чём не бывало попивать вино и беседовать о хозяйстве.

— Пожалуйста, господин Пера, пусть это вас нисколько не смущает, — сказала матушка Перса. — Вы впервые видели её в таком состоянии, и вам, конечно, всё это кажется странным. Такая уж она… находит на неё… а в общем, уверяю вас, у неё доброе сердце, до завтра она обо всём позабудет. Поэтому развлекайтесь, пожалуйста. Вы слушаете? Как вам нравится игра и голос Меланьи? Для деревни — ей-богу, неплохо. Это любимая отцовская песня, но она знает и модные романсы. Верно, Николаич? (Так величала матушка Перса своего супруга при посторонних.)

— Что тут у вас произошло, Перса? — спросил отец Чира.

— Да ничего, господи! Матушка Сида разозлилась, когда я во второй раз предложила ей компоту. Знаешь ведь, она всегда такая, когда жарко и мухи надоедают.

— Боже! Неужто из-за этого?

— Ах, чудесная песня! — восклицает Пера, откидывая перстами упавшую на лоб буйную гриву.

— Забросила она музыку, редко играет. Хорошо ещё, что хоть так. Раньше гораздо лучше играла! Некоторые пьески барабанит кое-как, словно по заказу. Разве что при посторонних удается её уговорить, а так ни за что. Мы с таким удовольствием слушаем её вместе с Николаичем. (Тут «Николаич» почесал затылок, но не проронил ни слова).

— О, значит вам нужно почаще звать гостей, — говорит Пера.

— Да вот мы были бы весьма счастливы видеть вас почаще в нашем доме, — произносит матушка Перса, — и Меланья снова станет играть, как прежде.

— О, благодарю вас… я об этом только и мечтаю, — восклицает Пера. — С вашего разрешения, я возьму на себя смелость…

— Нам будет очень приятно. Милости просим, как только выберете свободное от занятий время, — продолжает матушка Перса.

— Прекрасно! Завтра я как раз обещал принести господжице книгу.

— Да пошли эти бабы к чёрту! Нам, мужчинам, полагается быть умнее. Из-за них, как говорится, и царство небесное потеряли. Упаси нас, боже! — говорит отец Чира отцу Спире; они чокаются и пьют.

— У меня как раз то же было на языке! Дай господи, чтобы всё хорошо обошлось, — говорит довольный отец Спира, вставая. — Знаю её отлично! До вечера перебесится! Ну, а теперь до свидания, — прощается он и выходит; поп Чира провожает его.

— К счастью, домашние более благоразумны и не потакают ей, — говорит Перса. — Такая невежа… Жаль только ребёнка, эту Юлу: какое она может получить воспитание?

— О, господжица Юла и в самом деле симпатичная девушка, — заявляет Пера, которому комната показалась опустевшей после её ухода; последний её взгляд глубоко запечатлелся в его сердце. — Какой у неё кроткий взгляд, и до чего тиха, до чего стыдлива.

— И вам это нравится? — удивляется явно обеспокоенная матушка Перса. — Боже, господин Пера, какой же вы… Уж эта нынешняя молодёжь! Первая встречная юбка…

— Да нет, поверьте… просто вспомнил песенку «У Милицы длинные ресницы…» и это её волнение… идеал сербки. И притом так застенчива…

— Простушка, скажите лучше, простушка, — отчеканивает матушка Перса. — Не за что её осуждать, она славная девочка, хорошая девочка, красивая девочка. (Пера закладывает за уши свои длинные волосы и внимательно слушает.) Но, увы, всё это только на первый взгляд. Ах, ей-богу, чего стоит красивое личико (а она не дурна), чего оно стоит, если девушка плохо воспитана? Красота уходит, а воспитание остаётся, как говорится, до самой могилы. Если умный человек задумал с кем век вековать, он, само собой, обращает внимание на первое, но, право же, ещё больше на второе. Разве не так?

— Пожалуй что и так…

— Ах вы! — грозит ему пальцем Меланья, снимает с груди цветок и бросает в него. — Знаете ли вы, что ни один ваш взгляд в её сторону не ускользнул от моих зорких глаз? Берегитесь, господин Пера! Знаете ли вы, что значит задетое до боли самолюбие? Знаете ли вы, что в состоянии сделать пришедшая в отчаяние женщина?.. Даже если ей отвечали таким же вниманием, однако…

— Э, разве она, бедняжка, виновата, — вступает в разговор матушка Перса, — что её бог такой создал, а мать так воспитала? Лепечет свои «да», «нет» и ни слова больше. Упаси бог, достанется такая мужу, который наукой занимается и которому и поговорить и отвлечься нужно.

— О, пардон! — прерывает её, вскакивая со стула, Пера. — Все уже разошлись! Извините, я задержал вас. Первый визит — и так затянулся…

— Первый, но пускай будет не последним, — подхватывает госпожа Перса.

— Господин Пера, я всю ночь буду думать о вас, поскольку вы обещали мне книгу. Пока не принесете её, буду думать о вас, только о вас.

— Ах, господжица, если бы я не стремился увидеть вас как можно скорей, я долго бы не приносил её… чтобы вы подольше обо мне думали.

— А чтоб не забыли, вот вам букет. Пускай цветы напоминают о моей просьбе и вашем обещании, — говорит Меланья.

— Он будет напоминать о вас…

— Кстати, господин Петрович, — перебивает его Меланья, — вы знаете «язык цветов»?

— Язык цветов? Не знаю, господжица.

— Жаль! — говорит Меланья и так многозначительно смотрит на него своими чёрными глазами, что кроткое Юлино лицо раз и навсегда исчезает из его сердца. Пера опускает глаза. — Эх, а ещё высшая школа!

— Да, — говорит Пера. — Гомилетика, догматика… эх!..

— Чего бы только мы с вами не прочли по этим немногим цветочкам!

— А вы, конечно, знаете? — спрашивает Пера, опустив взгляд к земле. — Почему же не научите?