Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

Эта насмешка заставила всех посмеяться над Уизелом, который пробормотал проклятия и пригрозил перерезать Айзеку горло. Ростовщик, подхватив эту угрозу, сказал:

— Джентльмены и леди, призываю вас в свидетели того, что моей жизни угрожает опасность от этого кровожадного офицера. Я вызову его к мировому судье.

Эта новая насмешка над Уизелом вызвала еще взрыв смеха, и до конца путешествия он пребывал в дурном расположении духа.

Глава XIII

Мы со Стрэпом устрашены появлением призрака. — Догадки Стрэпа. — Джой объясняет тайну. — Мы прибываем в Лондон. — Описание нашей одежды и внешнего вида. — Нас оскорбляют на улице. — Приключение в пивной — Нас провел шутник- лакей. — Нас выручает хозяин табачной лавки. — Находим жилье. — «Ныряем» за обедом. — Происшествие в харчевне

Мы прибыли в нашу гостиницу, поужинали и отправились спать, но хворьСтрэпа не прекращалась, ему пришлось встать с постели посреди ночи и, взяв свечу, которую он оставил на этот случай зажженной, спуститься вниз, где находились домашние службы, откуда он вернулся с великой поспешностью. Волосы стояли у него дыбом, а во взгляде выражались ужас и изумление. Не произнося ни слова, он поставил свечу и, плюхнувшись в постель позади меня, остался лежать, дрожа немилосердно.

Когда я спросил его, в чем дело, он ответил заикаясь:

— Господи помилуй! Я видел чорта!

Хотя я не был столь суеверным, как он, но это восклицание меня немного напугало; и вот, когда я услышал звон колокольчиков, приближающийся к нашей двери, а также почувствовал, как мой сожитель вцепился в меня, у меня вырвалось:

— Помилуй Христос! Это он идет!

В этот момент в комнате появился страшный, огромный ворон с бубенчиками на ногах и направился прямо к нашей кровати. Поскольку в наших краях принято думать, что дьявол и ведьма избирают эту птицу для своих проделок, я в самом деле поверил, будто он преследует нас, и в ужасе скрючился под одеялами. Страшное привидение вскочило на кровать и, несколько раз клюнув нас чувствительно через одеяла, ускакало прочь и исчезло. Мы со Стрэпом поручили себя с превеликим благочестием попечению небес и, когда шум затих, решились выглянуть из-под одеял и перевести дух. Но только-только мы избавились от одного привидения, как появилось другое, и мы почти лишились чувств.

Мы увидели старика, входящего в комнату; у него была длинная седая борода до пояса; в его глазах и лице было нечто дикое и странное, необычное для нашего мира; облачен он был в коричневый халат из грубой шерсти, застегивающийся на спине и у запястья, а на голове был странный колпак из такой же шерсти. Я был так поражен, что не мог оторвать взгляда от сего ужасного существа и лежал неподвижно, следя за тем, как он шел прямо на меня. Подойдя к кровати, он стал ломать руки и крикнул таким голосом, который не мог принадлежать человеческому существу:

— Где Ральф?

Я ничего не ответил. Тогда он повторил еще более ненатуральным голосом:

— Где Ральфо?

Только он произнес эти слова, до меня донесся издали звон бубенчиков; привидение прислушалось к нему и удалилось, оставив меня почти окаменевшим от страха. Прошло некоторое время, прежде чем я мог притти в себя, чтобы вымолвить хоть слово; а когда, наконец, я повернулся к Стрэпу, я нашел его в бесчувственном состоянии, которое, однако, недолго длилось. Когда он очнулся, я спросил, каково его суждение о том, что случилось; он стал уверять меня, что первое существо — это всеконечно душа какого-то проклятого человека, у которого ноги обмотаны цепями (ибо страхи Стрэпа увеличили это существо до размеров лошади, а звон маленьких бубенчиков — до громыхания тяжелых цепей). Что до старика, то он полагал, будто старик есть дух кого-то, убитого здесь давно, и обладает властью мучить убийцу, принявшего вид ворона, а Ральфом звали этого самого убийцу.

Хотя я не слишком верил в такое истолкование, однако волнение помешало мне наслаждаться сном, и в дальнейшей моей жизни, полной приключений, я никогда не проводил ночь так худо. Поутру Стрэп сообщил обо всем этом Джою, который после неудержимого припадка смеха объяснил происшедшее, поведав о том, что старик — это отец хозяина гостиницы, уже в течение нескольких лет круглый идиот, увеселяет себя ручным вороном, сбежавшим в эту ночь из его комнаты и побудившим старика последовать за ним в нашу спальню, где он и справился о вороне, которого звали Ральфо.

Ничего примечательного не случилось до конца нашего путешествия, продолжавшегося еще шесть-семь дней. Наконец мы прибыли в столицу и провели всю ночь на постоялом дворе, где фургон временно остановился. Наутро все пассажиры разбрелись в разные стороны, а я со своим спутником отправился на поиски члена парламента, к которому имел рекомендательное письмо от мистера Крэба. Так как мы расплатились за наше пребывание на постоялом дворе, то Стрэп взял с собой наши пожитки и двинулся по улице, как всегда с мешком на спине, и шествовал следом за мной, так что мы являли презанимательное зрелище.

Я оделся, чтобы выставить себя в самом выгодном свете, а именно надел чистую гофрированную рубашку и лучшие нитяные чулки. Мои волосы яркорыжего цвета висели до плеч гладкие и прямые, как свечи, полы кафтана спускались ниже колен, камзол и штаны были из той же ткани и того же фасона, а моя шляпа походила на цырюльничий таз, ибо тулья была низкая, а поля узкие. Одеяние Стрэпа было более удобное, чем мое, но короткий корноухий парик и мешок за спиной в соединении с так называемой чудной физиономией, а именно с длинным подбородком, крючковатым носом и широкими скулами, — все это совокупно превращало его в существо, весьма подходящее для зубоскальства и насмешек.

Итак, мы все шли и шли, и Стрэп по моему желанию осведомился у какого-то встреченного нами возчика, где проживает мистер Кринджер, на что тот вылупил глаза и сказал: «Апап!» Тогда выступил я, дабы разъяснить в чем дело, но, к несчастью, возчик не понял и меня, обозвал нас вшивой шотландской гвардией и стегнул лошадей, заорав: «Но-о-о!», что весьма уязвило меня и вызвало негодование Стрэпа, который заявил мне, когда тот отъехал на изрядное расстояние, что он готов с ним драться за фартинг. Пока мы размышляли, что делать, кучер медленно проезжавшей мимо наемной кареты увидел нас стоящими у какой-то лачуги и, подъехав к нам вплотную, крикнул: «Карету, хозяин?» Затем, ловко управляя вожжами, он заставил лошадей внезапно остановиться в луже и при сем обдал нас грязью. Свершив этот подвиг, он двинулся дальше, выразив свое удовлетворение веселым смехом, к которому присоединились прохожие, к моему великому унижению; но один из них, более добросердечный, нежели другие, узнав в нас приезжих, посоветовал зайти в пивную и обсушиться.

Я поблагодарил его за совет, коим и воспользовался незамедлительно, и, войдя в указанный им дом, спросил пива и уселся у камелька в общей комнате, где мы пообчистились, как умели. Тем временем какой-то шутник, сидевший у стены, покуривая трубку, распознав в нас шотландцев по нашему говору, подошел ко мне и с торжественной физиономией спросил, давно ли я попался. Не уразумев смысла этого вопроса, я ничего не ответил; тогда он сказал, что, должно быть, не так давно, так как мою косичку еще не обкарнали; тут он схватил меня за волосы и подмигнул остальной компании, весьма довольной его острословием.

Я пришел в ярость от такого обращения, но опасался проявить чувство негодования, ибо я был здесь чужак, да к тому же говоривший отличался крепким сложением и я ему был совсем не пара. Однако Стрэп, то ли более храбрый, то ли менее осторожный, не вынес обиды, мне нанесенной, и внушительно сказал шутнику, что тот неотесанный парень, если обращается так вольно с лицами, выше его стоящими. Тогда остряк обратился к нему, спросив, что у него в мешке.

— Что это у тебя, овсянка{23}, шотландский дуралей? — спросил он, взяв Стрэпа за подбородок, и потряс его к невыразимому удовольствию присутствующих.

Мой сотоварищ, чувствуя, что его оскорбили самым позорным образом, высвободился во мгновение ока и наградил обидчика ударом по уху, заставившим того отлететь чуть ли не в другой конец комнаты. Мгновенно для противников был расчищен круг. Видя, что Стрэп стал раздеваться, я также почувствовал, как закипает во мне кровь и прогоняет все мои опасения; я тотчас сбросил с себя все и заявил, что обида, послужившая причиной ссоры, была нанесена мне и буду драться я; в ответ на это кое-кто воскликнул:

— А шотландец-то храбрец! Ну что ж, бой будет без подвохов!

Заверение это подняло мой дух и, устремившись к противнику, который, если судить по его бледной физиономии, не очень-то склонен был драться, я нанес ему такой удар в живот, что он перелетел через скамейку и упал на пол. Только-только я накинулся на него, чтобы закрепить свою победу, как полагается у меня на родине, как был остановлен зрителями, один из которых попытался поднять лежавшего; но это ему не удалось, ибо тот заявил, что не будет драться потому, мол, что не оправился еще от недавней болезни. Я очень обрадовался такой отговорке и быстро облачился в свое платье, завоевав своей храбростью доброе мнение всей компании, а также и Стрэпа, который пожал мне руку, поздравив с победой. Покончив с пивом и обсушив одежду, мы спросили хозяина, знает ли он мистера Кринджера, члена парламента, и очень удивились, когда тот ответил отрицательно; мы предполагали, что он пользуется здесь такой же известностью, как и в том боро{24}, которое он представляет; хозяин добавил, что, возможно, мы узнаем о нем, когда двинемся дальше.