Ханс Фаллада - Волк среди волков

Голос его громче зазвучал у нее над ухом; она опять понимала, что он говорит.

— Ты все твердишь о доверии, — заметил он с упреком. — Я, право, проявил очень много доверия. Я оставил тебя здесь одну больше чем на месяц, я доверил тебе все именье. Арендатор-то в конце концов я…

Она вдруг улыбнулась.

— Да, да, арендатор ты, Ахим! — сказала она с легкой насмешкой. — Ты господин и повелитель и оставил меня, бедняжку, слабую женщину, совсем одну… Не будем больше говорить об этом. Если хочешь, пусть и машина здесь остается, надо все обсудить. Я хотела бы еще подробно поговорить обо всех этих делах с господином фон Штудманом; может быть, у папы что-нибудь выведать…

Опять неправильно! Всегда она делает не то, что нужно! Как только она становится мягче, он становится жестче.

— Я ни в коем случае не хочу, чтобы Штудман узнал об этих делах, сказал он сердито. — Если к нему не обращались, значит на то есть свои причины. А что касается папаши…

— Хорошо, — согласилась она, — оставим папу в покое. Но господин фон Штудман должен знать. Только он один в курсе наших денежных дел, он один может сказать, в состоянии ли мы заплатить за машину…

— Неужели ты не понимаешь, Эва? — гневно воскликнул он. — Я не желаю, чтобы Штудман критиковал мои поступки. Он мне не нянька!

— Спросить его необходимо, — настаивала она. — Если путч потерпит неудачу…

— Слушай! — гневно воскликнул ротмистр. — Я запрещаю говорить Штудману хоть слово об этом деле! Запрещаю!

— Какое право ты имеешь запрещать мне? С какой стати должна я поступать так, как ты считаешь правильным, когда ты все, все решительно делаешь не так, как надо? Обязательно потолкую с господином Штудманом…

— Когда дело касается твоего друга Штудмана, ты так упорна… — сказал он со злобой.

— Ведь он же и твой друг?

— Он резонер, всезнайка, общая нянька! — воскликнул взбешенный ротмистр. — Если ты скажешь ему хоть слово об этом деле, я немедленно его выгоню! — Он весь напыжился и крикнул: — Увидим, кто здесь хозяин!

Долго, долго смотрела она на него, лицо у нее было спокойное, бледное. От ее взгляда он опять заколебался.

— Будь же благоразумна, Эва, — попросил он. — Согласись наконец, что я прав.

Ни слова в ответ. Потом она быстро повернулась и, уходя, сказала:

— Хорошо, мой друг, Штудману я ничего не скажу. Я вообще больше ничего не скажу.

Не успел он ей ответить, как остался один.

Он недовольно посмотрел вокруг. После долгого спора он чувствовал себя каким-то опустошенным, неудовлетворенным. Он настоял на своем, но на сей раз это его не радовало. Он хотел стряхнуть это чувство: пустяки, бесконечный поток слов, споры по пустякам — из-за чего? Из-за того, что он купил машину! Если он может платить свыше двадцати тысяч марок золотом за аренду, значит, он может позволить себе и автомобиль. Даже у некоторых крестьян есть машины! В Бирнбауме есть крестьянин, так у того и машина и моторный плуг. А еще один крестьянин, так у того двадцать пять швейных машин в сарае стоят, надо же во что-нибудь вкладывать деньги! Вещи — это ценность!

А он купил машину даже не ради собственного удовольствия; если бы майор Рюккерт не приказал, ему бы и в голову не пришло. Он сделал это ради правого дела! Но она не понимает, она не хочет понять. У самой в туалетном столе есть ящик, чуть ли не в метр длиной, в сорок сантиметров шириной, доверху полный чулок. И все время покупает новые чулки! На это деньги всегда есть! Он уже больше месяца не тратит на себя ни пфеннига — только на патроны для кроликов да на вино к столу — и при первой же его трате она поднимает крик!

Негромко и мелодично гуднул у подъезда автомобиль, его автомобиль, его блестящий, покрытый лаком «хорх»! Обрадовавшись случаю отвлечься, ротмистр высунул голову из окна. Его дочь Виолета сидела за рулем и развлекалась, нажимая на кнопку гудка.

— Брось играть, Вайо! — крикнул он. — Лошадей напугаешь.

— Ну и машина, папа, — красота! Лучше тебя на свете нет! Машина определенно самая красивая во всей округе.

— Зато и дорогая! — шепнул ротмистр, покосившись на верхний этаж.

Вайо, смеясь, прищурилась:

— Не бойся, папа. Мама вышла. Верно, опять в контору!

— В контору? Та-ак! — рассердился ротмистр.

— Дорогая, папа? — опять спросила Вайо.

— Ужасно дорогая! Семнадцать.

— Семнадцать сотен? По-моему, не много за такую первоклассную машину.

— Что ты, Вайо! Семнадцать тысяч!

— Зато у нас, папа, самая красивая машина на всю округу!

— Правда? Я тоже говорю! Если уж покупать, так приличную вещь!

— Мама, должно быть, не совсем того же мнения?

— Пока еще не совсем! Но погоди, вот поедет покататься, другое запоет.

— Слушай, папа…

— Да? Что тебе?

— Когда можно будет покататься? Сегодня можно?

Ах! Оба ребенка радовались одинаково. Нянек не было, — няньки сидели в конторе.

— Знаешь, папа, что я придумала. Что, если нам прокатиться по лесу? Там ведь жандармы устроили облаву на арестантов. А вдруг мы их поймаем! Наша машина такая неслышная и быстрая! А затем можно заехать в Бирнбаум. Дядя Эгон и кузены лопнут от зависти.

— Не знаю, — нерешительно заметил ротмистр. — Может быть, и мама поедет?

— Ну что ты, мама! Ей приятней сидеть в конторе!

— Та-ак. А что шофер делает?

— Обедает на кухне. Но он скоро кончит. Позвать?

— Хорошо! Послушай-ка, Вайо! Отгадай, кого я сегодня в поезде встретил?

— Кого? Как я могу угадать, папа? Да кто угодно из соседей мог быть в поезде. Дядю Эгона?

— Ну что ты! Тогда бы я тебе и угадывать не предложил! Нет, нашего лейтенанта!

— Кого? — Виолета покраснела как жар. Она опустила голову. В смятении она так сильно нажала на гудок, что автомобиль громко заревел.

— Перестань безобразничать, Вайо! Понимаешь, Виолета, того самого лейтенанта, который был тогда так невежлив… — Шепотом: — Того самого, что с оружием…

— Ах, того, — шепнула Виолета. Она все еще не поднимала головы, она возилась с рулем. — Я думала, ты имел в виду кого-нибудь из знакомых…

— Нет, тогдашнего грубияна! Помнишь: "В присутствии дам о таких вещах не говорят!" — Ротмистр рассмеялся, но сейчас же опять стал серьезен. Он, кажется, довольно важная птица, Вайо, что верно, то верно; несмотря на молодость, дельный малый.

Дочь совсем тихо:

— Да, папа…

— В сущности он виноват, что я купил машину. — Тоже совсем тихо, очень таинственно: — Виолета, они задумали большое дело, и твой папа с ними заодно…

Ротмистр фон Праквиц всего третий раз за день проговорился о своей тайне; вот почему это все еще доставляло ему удовольствие.

— Против социалистов, папа?

— Правительство будет свергнуто, дочка. (Это было сказано очень торжественно.) Послезавтра, первого октября, я для этого поеду на автомобиле в Остаде!

— А лейтенант?

— Какой лейтенант? Ах, тот лейтенант! Ну, он, конечно, тоже принимает участие.

— И бои будут, папа?

— Вполне возможно. По всей вероятности. Но, Виолета, ты ведь не боишься? Дочь офицера! Я проделал мировую войну, неужели же мне бояться каких-то уличных боев.

— Нет, папа!

— Ну то-то же! Выше голову, Виолета! Смелость города берет! Слушай, шофер, верно, уже поел. Позови его. Надо вернуться засветло.

Он видел, как дочь вылезла из машины и медленно, опустив голову, в раздумье пошла к дому. "Вот она меня по-настоящему любит, — с гордостью подумал ротмистр. — Как она вздрогнула, когда услышала, что будут бои. Однако она замечательно умеет владеть собой!" Но ротмистр радовался не любви своей дочери, а только возможности мысленно попрекнуть этой любовью жену, которая ни на минуту не подумала о тех опасностях, навстречу которым он шел, она думала только о покупке автомобиля, о хозяйственных трудностях, арендной плате, доверии…

А пока ротмистр, гордый любовью дочери, которая ценит его, одевается для автомобильной прогулки, Вайо, словно пришибленная, стоит в небольшой прихожей с одной думой на сердце: "Послезавтра! Мы так больше и не видались, а его могут убить. Послезавтра!"

После ссоры с мужем фрау фон Праквиц без какой-либо определенной мысли поднялась к себе в спальню. Фрау Эве казалось, что ей надо поплакать. Она посмотрела на себя в зеркало, висевшее над умывальником; уже не совсем молодая, но еще очень недурная собой женщина, чуть выпуклые глаза, как при базедовой болезни, в данный момент какие-то застывшие. У нее было такое ощущение, словно жизнь покинула ее, она зябла, сердце в груди было мертво, как камень…

Но вскоре она позабыла, что стоит перед зеркалом и рассматривает себя…

"За какие достоинства? — снова шептал ей внутренний голос. — Ведь было же что-то, за что я его полюбила! Что я в нем видела? И так долго!"