Хасидские рассказы - Ицхок-Лейбуш Перец

— Все-таки — спрашивают его — куда же девается цадик?

— Да мне-то что! — отвечает он, пожимая плечами. Но тут-таки (на что литвак способен!) решает разъяснить это загадочное дело.

В тот же день, сейчас после вечерней молитвы, он прокрадывается в комнату цадика, залезает под кровать и лежит, надо прокараулить всю ночь и узнать, куда девается цадик и чем он занимается в это время.

Другой, может быть, не выдержал бы — уснул и проспал бы момент; литвак же находит средство: лежит и повторяет наизусть целый талмудический трактат, — не помню уже: «Хулин» или «Недорим».

На рассвете слышит он — стучат: зовут к «Слихос». Цадик давно уже не спит; более часа слышно, как он кряхтит… Кто когда-нибудь слыхал, как кряхтит немировский цадик, знает, сколько народной скорби, сколько мук в каждом его вздохе… Душа изнывает от этого кряхтения. Но у литвака ведь железное сердце, — слушает и лежит себе дальше. Лежит и цадик, — цадик в постели, литвак под кроватью…

Вскоре слышит литвак — в соседних комнатах поднимаются со скрипящих кроватей… Бормочут краткую утреннюю молитву… Слышен плеск омовения… Дверьми хлопают… Постепенно все утихает… Тишина и полумрак… В щели ставень пробивается бледное мерцание…

Сознавался литвак, правда, что, когда все кругом снова утихло и он остался один в комнате с цадиком, на него напала непреодолимая робость, вся кожа на нем запупырилась, как у испуганного гуся, и корни волос на висках начали колоть, как иголки. Шутка сказать: во время «Слихос» оставаться сам-друг с цадиком в одной комнате… Как знать, что тут может произойти! Кто вдруг появится!..

Но литвак ведь упорен: дрожит, зуб на зуб не попадает, а лежит!

Наконец, цадик встает. Сначала он исполняет все нужное по ритуалу, потом подходит к платяному шкафу и вынимает оттуда узел… Из узла появляется крестьянское платье: холщовые портки, огромные сапожищи, сермяга, большая баранья шапка и широкий кожаный кушак, обитый медными кнопками. Цадик все это надевает на себя… Из кармана сермяги торчит конец веревки — обыкновенной, грубой веревки… Коротко — цадик идет, литвак за ним. Мимоходом цадик заходит в кухню, нагибается под полати и, достав оттуда топор, засовывает его за пояс и выходит на улицу. Литвак весь дрожит, но не отстает ни на шаг.

Робкая, благоговейная тишина царит на темных уличках… Кое-где вырывается стонущий звук «Слихос» из какой-нибудь молельни…

Кое-где из-за оконных стекол доносится стон больного… Цадик держится все боле в сторонке, в тени домов и заборов… Временами фигура его выходит из тени, а литвак — за ним.

Ясно, отчетливо слышится литваку, как сердце колотится у него в груди в такт звукам от шагов цадика, но он идет дальше. И так выходят они за город.

За городом — роща.

Цадик заворачивает туда и, пройдя шагов тридцать-сорок, останавливается возле одного дерева. Литвак, вне себя от изумления, видит, как цадик вынимает из-за пояса топор и принимается рубить дерево. Цадик рубит, рубит; деревцо трещит и падает…

Цадик разрубает его на поленья, раскалывает на щепки, увязывает в вязанку и, вскинув ее на плечи, засовывает топор за кушак и направляется из лесу обратно в город.

В одном переулке цадик останавливается у полуразвалившейся избенки и стучит в окошко.

— Кто там? — раздается испуганный голос, и литвак слышит, что это голос больной женщины.

— Я, — отвечает по-русски цадик.

— Кто — «я»?

— Василь, — отвечает с хохлацким оттенком цадик.

— Какой такой Василь и что тебе надо?

— Дрова маю продавать! — отвечает цадик, — вязанку дров… и дешево, почти даром.

И, не ожидая ответа, он направляется в избенку.

Литвак прокрадывается туда же. При сером утреннем полумраке перед ним — бедная комнатка с убогою и поломанною утварью; на постели, под грудою тряпок лежит больная женщина, которая говорит с отчаяньем пришедшему Василю:

— Купить?.. А на какие деньги купить? Откуда мне взять их, бедной вдове?

— Я тебе в долг поверю, — отвечает переодетый цадик, — всего шесть грошей…

— А где я возьму их, чтобы уплатить тебе?

— Глупый ты человек! — строго возражает цадик, — смотри, ты бедная, больная женщина, и я тебе верю в долг… Я уверен, что ты заплатишь… Ты имеешь такого великого и всесильного Бога и… не доверяешь Ему?! И не надеешься на него даже на какие-нибудь шесть грошей за вязанку дров!..

— А кто затопит? — жалобно спрашивает больная, — я разве в силах встать? Сын не вернулся с работы…

— Я затоплю, — отвечает цадик.

Кладя дрова в печку, цадик, кряхтя, прочитал первую главу из «Слихос».

Затопив и видя, как дрова стали весело разгораться, он уже несколько бодрее стал читать вторую главу.

Третью главу цадик прочитал, когда печка истопилась, и он закрыл трубу.

Видевший это литвак с тех пор остался уже навсегда немировским хасидом.

Впоследствии, когда, бывало, какой-нибудь хасид начнет рассказывать, что во время «Слихос» немировский цадик поднимается на небо, литвак уже не смеялся, но тихо прибавлял:

— «Если не выше еще!»

Хасидское учение

Как счастливы глаза, видевшие ту радость, тот огонь, тот экстаз, тот настоящий восторг, который излучался из него, царство ему небесное, как из солнца, озарял и обливал весь мир, как золотым, огненным светом! Что за счастье это было! Забывал еврей свое изгнание, свою скорбь и величайшие горести! Себя забывал человек! Души всех сливались в одно пламя с его душой, блаженной памяти! Как радовались! Какой живой, огненной радостью! Словно из ключа била она!

Есть праведники, которым дано сподобиться субботней и праздничной радости. Вонволицкий праведник, царство ему небесное, хвалился тем, что в его душе есть искра радости, навеваемой в вечер после Судного дня! Другие приобщаются этого счастия только при разных обрядах, как обрезание, окончание Торы и проч.

Но наш немировский, царство ему небесное, сиял благодатью Его на каждый день, и до последней минуты, до последнего дыхания! Да снизойдет его благоволение на нас!

А его пение, его пляска! Его напевы, его телодвижения были преисполнены духа святого.

— Я должен открыть, — воскликнул он как-то раз, и в очах его сиял святой небесный огонь, — я должен открыть, что весь мир не что иное, как песня и пляска Вседержителя! Все — только певцы, и воспевают славу Его! Каждый еврей — певец, и каждая буква Торы святой — голос поющий, и каждая душа в каждом теле тоже глас поющий, ибо каждая