Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

искушение качаться, подобно маятнику, по независящим от меня законам. Ответственность, дескать, лежит не на мне, а на тех, кто все это затеял. Надо довести дело до конца, действовать по приказу, а потом будем смотреть правде в глаза, если прозрение неотвратимо — пусть приходит. Точь-в-точь, как у того простодушного солдата, знакомого и обязательного героя фронтовых романов, который только в самом конце осознает, в какое подлое дело его впутали. Лишь тогда он прозревает и клянется никогда больше не допускать ничего подобного. Этот парень, как правило, завоевывает симпатии почтенной публики. Наивная неискушенность избавляет его от подозрений в соучастии и необходимости отрицать свою вину. Даже его запоздалый бунт против уже поверженного зла столь подкупает, что тревожный вопрос о том, как он поступит, если вновь воспрянет зло, становится по меньшей мере неуместным. Но я не хочу быть таким, не хочу так… В ногу с искушением шагает позор. Для меня нет ничего страшнее этого. Ты ведь знаешь, что мой отец погиб от позора. И раз уж я не верю в первородный грех, то тем более не могу поверить в наивную неискушенность. Но не пойми меня превратно, в этом хаосе действительно трудно разобраться! Что ни говори, а со времен Трои много воды утекло. Одно могу сказать: на смену прекрасным рукам Елены пришла правда. По меньшей мере столько правд, сколько воюющих сторон. Честно мыслящему человеку нелегко обнаружить искусную ложь. Но война не только хаос. Это огонь, способный опалить перья даже самой яркой птицы. Как-то нас выгрузили в Дерехово. Не успели мы как следует осмотреться, как наш готовый к маршу батальон обстреляли с окраины деревни. Огонь был реденький — из нескольких винтовок и двух автоматов, он лишь краем задел нас. Кто-то испуганно крикнул: «Партизаны!» Да, это действительно были партизаны, но они хотели лишь напомнить о себе. Никого даже не ранило. Тем не менее командир батальона майор Вазулаи решил поднять дух оробевшей братии и приказал провести карательную операцию в деревне. Помнишь стамбульский анекдот господина профессора Форнаи? Ты должен помнить, он рассказывал его на каждом курсе. Как-то на улочке, ведущей к Бекташским воротам, обрушился балкон. Был убит прохожий зевака. Кади вызывает к себе хозяина дома и грозит ему: велю, мол, повесить тебя, негодяй, из-за твоей халатности погиб ни в чем не повинный горожанин. Хозяин клянется, что он не виноват: он еще два дня назад сказал кузнецу, чтобы тот укрепил расшатавшиеся подпорки балкона. «Ах вот как? Тогда иди с миром и пусть приведут ко мне кузнеца». Стражники тут же приводят беднягу. Кузнец не отрицает — хозяин действительно приказал ему укрепить балкон, но дело в том, что он как раз в тот день женился и, когда снял с юной жены халат, забыл обо всем на свете. «Скажи, кади, разве ты стал бы на моем месте размышлять о своем служебном долге?» Обезоруженный его доводами, кади отпустил кузнеца: «Иди, добрый человек, люби свою жену, пока аллах дает тебе силы». Но стражники заворчали: «Если не кузнец, то кто же виноват?» Кади махнул рукой: «Вот еще, нашли о чем горевать: приведите другого кузнеца…» Если бы ты видел это Дерехово! Убогое селение, тридцать — сорок изб, не больше, беспорядочно разбросанных и запущенных, с огородами по пологому берегу неширокой речушки. «Перекрыть пути отхода в лес! — кричал Вазулаи. — У вас в руках прекрасное оружие, ребята, вперед!» В наступающих сумерках из деревни доносились короткие очереди одинокого автомата. Затем стало тихо, партизаны отошли. Не беда, можно привести «другого кузнеца». Возбужденные, мы брели по свекольному полю, окружавшему со всех сторон железнодорожную станцию. До чего нелепо звучит: «прекрасное оружие». Мы совершенно извратили прямой смысл слов. У оружия есть много качеств. Оно может быть современным, точным, морозостойким, скорострельным и бог знает еще каким. Но прекрасным? Для чего? Чтобы убивать? Один из самых хитрых приемов нашего вранья состоит в том, что мы наделяем вещи такими эпитетами, которые совершенно не соответствуют их содержанию и назначению.

Возле крайней избы паслась коза с разбухшим выменем. Она жадно щипала пожелтевшую травку, не поднимая головы даже при нашем приближении. Когда мы были шагах в ста пятидесяти от деревни, капитан Гатшо приказал открыть огонь. Как раз в это время из леса показалась развернутая в редкую цепь третья рота. Залпы раздались повсюду. Из крайней избы вышла женщина и нерешительно замахала нам руками. Кто-то за моей спиной хрипло закричал: «Зачем же в нее, вверх надо!» Но женщина все же повалилась на порог. По утоптанной тропинке, на поверхности которой отпечатались высохшие следы резиновых сапог, к нам быстро приближался начальник штаба, размахивая пистолетом. Губы его шевелились, но что он кричал, разобрать было нельзя. А сзади меж яблонь бежал, пригнувшись, мужчина, пока не плюхнулся в мягкую траву, раскинув руки и ноги, как усталый пловец на водной глади. Солдаты пятой роты начали бросать ручные гранаты, кое-где на избах загорелись соломенные крыши. Обитатели их выскакивали во двор, таща за руки детей, словно боясь навсегда потерять их. Ударяясь о сухие стены, пули поднимали облака пыли. Уже почти совсем стемнело. В моем автомате было тридцать два патрона, но казалось, будто их миллион и они никогда не кончатся. Запыхавшись, ко мне подбежал Вазулаи и закричал прямо на ухо: «Давай, давай, Деше, не жалей патронов!» Я вставил в автомат новый магазин. «Приведите другого кузнеца». Я стрелял. Озверение не знает предела, ибо оно ничему не подвластно. Когда при свете пылающих изб мы построились в колонну, Вазулаи приказал запевать: «Есть колодец у нас, есть колодец у нас во дворе». У последней избы, прислонившись к стене, в беззащитной позе сидела девочка лет семи-восьми, недоуменно взирая на все происходящее вокруг. Проходя мимо, я невольно погладил ее по головке. Она покачнулась и ничком повалилась на землю. Кто убил ее? Я или кто-то другой? Впрочем, не все ли равно. Все мы. Поверь, старина, в середине двадцатого века в каждом из нас все еще скулит дикарь. Мы больше опасаемся ранения, чем душевного потрясения, больше страшимся гибели физической, чем нравственной. Мы пели и вздымали клубы пыли, шагая от Дерехово до Шишкала. Невежество рано или поздно сменяется в каждом из нас компромиссом. В каждом! Если до той поры еще не влепишь себе пулю в лоб… Но у меня началось не там. Дома. И не теперь. Давно. История Галда кишмя кишит «патриотами», занимавшимися политикой ради собственного обогащения, грабителями, наделенными административной властью, карьеристами и хапугами. Чего только мне