Хаим Граде - Мамины субботы

— Вы не обязаны этого делать ни по закону, ни по справедливости.

Мама уже и не слышит, что просит третья хозяйка. Она стоит отрешенно, как чужая, и смотрит, как реб Меер обслуживает ее покупательницу.

В это время на другой стороне улицы появляется синагогальный староста реб Носон-Ноте. Он идет из миквы[61] омытый, чистый, и думает, что иметь дело с лавочниками перед самым благословением субботних свечей не слишком большое удовольствие. Если уж они не боятся осквернения субботы, испугаются ли они синагогального старосты? Но ничего не поделаешь. Надо проявлять самоотверженность и приказывать им запирать лавки.

Реб Носон-Ноте проходит мимо продуктовой лавки и видит, что окно забрано ставнями, а дверь прикрыта на три четверти. Лавочник Хацкель молится у меня в синагоге, размышляет реб Носон-Ноте. Наступает праздник — и Хацкель первым жаждет получить вызов к Торе. Приходят Дни трепета[62] — и он покупает честь открыть священный ковчег. Тем не менее при всей своей праведности он все еще в лавке. Реб Носон-Ноте всовывает голову в дверь и буквально столбенеет от испугу.

Магазин битком набит покупателями, и при этом в нем тихо. Конечно, покупатели знают, что надо остерегаться хранителей субботы. Лавочник Хацкель так занят взвешиванием и отмериванием товаров, так увлечен подсчетом денег, что не замечает длинной заплетенной бороды синагогального старосты, торчащей в узкой дверной щели магазина. Внутри у реб Носона-Ноте все кипит, но он ждет, он хочет посмотреть, какую физиономию скроит лавочник, увидев его, синагогального старосту реб Носона-Ноте.

В конце концов лавочник замечает длинную заплетенную бороду в приоткрытой двери магазина.

— Реб Хацкель, как же такое возможно?! — восклицает синагогальный староста.

Лавочник теряется и лепечет:

— Я уже закрываю.

— Выгоняйте клиентов! — командует реб Носон-Ноте.

— Сию минуту, — соглашается Хацкель. Он выбегает из-за прилавка и видит, что на улице стоят женщины, хотят войти в магазин и не могут. Хранитель субботы оттесняет их своей спиной. Лавочник резко распахивает дверь, едва не сшибая с ног синагогального старосту. Через него в магазин вваливается целая ватага евреек.

— Вы же зажмуриваете во время молитвы глаза! — орет реб Носон-Ноте вне себя от злости.

Хацкель прикрывает глаза, как будто он действительно молится, и начинает молитвенно раскачиваться, обращаясь к синагогальному старосте:

— Вы платите по моим векселям? Вы платите за меня налоги?

— Вы платите по векселям, и вы платите налоги, но пожертвований на синагогу вы не даете, — ядовито отвечает ему реб Носон-Ноте.

Если бы Хацкелю сказали, что он обвешивает, что он обирает покупателей, это не обидело бы его так, как слова синагогального старосты о том, что он, Хацкель, не платит за открытие священного кивота. Он трясет руками, словно обжегшись, и верещит с закрытыми глазами:

— Вон из моего магазина!

От такой наглости реб Носон-Ноте теряет дар речи. Он даже не сопротивляется, когда лавочник просто выталкивает его вон и захлопывает за ним дверь.

— Ему хорошо говорить, — объясняет Хацкель хозяйкам. — Он торгует железом, он может закрывать свой склад вовремя. Кому нужны ключи и скобы в канун субботы перед самым благословением свечей? Вот если бы у него была продуктовая лавка и он торговал в розницу… Пришел Суккос — и держи лавку закрытой два дня подряд. На следующий день после праздника — суббота. Потом воскресенье. Я уж не говорю о других иноверческих праздниках. Где у этого синагогального старосты совесть, спрашиваю я вас? Где его человечность, спрашиваю я вас?

— Реб Хацкель, — перебивает его одна из евреек, — я не могу ждать. У меня рыба подгорает.

Лавочник снова берется за весы; он поспешно взвешивает и считает деньги, он все-таки не хочет опоздать к наступлению субботы.

Ну что мы можем сказать и о чем мы можем говорить? — думает синагогальный староста. Если с ним так разговаривает Хацкель, то как же будут разговаривать другие? Он проходит мимо магазинов и даже не смотрит на них. Да пропади они пропадом! — думает он. Но, подходя к нашему двору, реб Носон-Ноте чувствует решительность. Наш двор принадлежит ему. Он здесь хозяин, и соседи не осмелятся ему возражать.

Однако вся его решительность исчезает, когда он видит толкотню в мясной лавке Алтерки. Каждый раз, когда реб Носон-Ноте требует квартирную плату, гусятник отвечает: «Приходите завтра». Требовать слишком настойчиво реб Носон-Ноте боится, потому что если Алтерка мог наброситься с кулаками на резника, его-то уж он тем более не помилует. Так что квартирный хозяин, он же синагогальный староста, говорит Алтерке мягким голосом:

— Время закрывать лавку.

Алтерка молчит. Он делает вид, что не слышит.

— Время встречать субботу, — повторяет реб Носон-Ноте.

Лиза перестает разговаривать по-русски с дамами и бросает на мужа один-единственный взгляд. Лицо Алтерки синеет, напоминая ощипанного замороженного индюка, и он злобно рычит:

— Приходите завтра.

Синагогальный староста реб Носон-Ноте не осмеливается возражать. Это смертельно опасно. Так он думает и отступает. Он отправляется в синагогу и видит, как торговка зеленью и фруктами стоит в воротах, беседуя с торговцем яйцами.

— Мой сын предпочел другие пути, — жалуется мама реб Мееру, — но заповедь почтения к матери он соблюдает.

— Почтение к матери — это очень важная вещь, — выносит свой приговор реб Меер. — Мои дочери удачно вышли замуж. Они упрашивают меня: «Отец, зачем тебе торговать? Живи с нами». Но я не хочу заглядывать в их кастрюли и проверять, соблюдают ли они кашрут[63].

— К детям хорошо ходить в гости на праздник, — говорит мама. — Лучше соломенный муж, чем золотые дети.

— Вот какая вы праведница! — слышит мама сердитый голос: синагогальный староста изливает на нее весь свой гнев. — Лишь бы я дешево продавал вам право сидеть в воротах! Я думал, что вы бедная вдова, набожная еврейка и что вы будете соблюдать субботу. Нельзя проявлять жалости! Нельзя жалеть вам подобных!

— Так ведь еще десять минут до зажигания свечей, — растерянно говорит мама.

Она не знает куда деваться от стыда. Чтобы ей напоминали, что наступает суббота! К тому же это слышит реб Меер. Подхожу я. Она смотрит на меня смущенно и виновато, словно я застал ее врасплох за совершением тяжкого греха. Реб Мееру тоже неудобно стоять и слушать упреки синагогального старосты. Еще меньше ему по сердцу то, что на него смотрю я… Он мгновенно исчезает. Мама поспешно собирает свой товар.

— Отнеси корзины в дом, — говорит она мне.

Синагогальный староста стоит выпрямившись, заложив руки за спину, с видом генерала, взирающего на своих провинившихся солдат, и говорит громко, во весь голос:

— Я закрываю свой скобяной магазин на два часа раньше, а вы не можете оторваться от своих подгнивших яблок! Неудивительно, что ваш сын вырос таким распущенным. Как я вижу, вы носите и парик, и платок. Не иначе как хотите искупить этим перед Господом Богом то, что ваш наследник ходит с непокрытой головой, без шапки.

— Вон отсюда! — бросаюсь я на него. — Очень нужна Богу такая набожность! Вы же спускаете шкуру только с бедных соседей!

— Я тебе руки пообрубаю и ноги в кандалы закую! — начинает орать реб Носон-Ноте. — Ты думаешь, я не знаю, что ты пишешь в газете против хозяев? Бунтовщик, ты у меня еще сгниешь в тюрьме!

— Кровосос! — вырывается у меня.

Синагогальный староста застывает с открытым ртом. Этот байстрюк, сынок сидящей в воротах нищенки, живет в принадлежащей ему квартире и еще смеет так разговаривать с ним, хозяином двора! Реб Носон-Ноте не верит собственным ушам. Вокруг нас собираются прохожие. Алтерка-гусятник бросает своих индюков и дам и подбегает, запыхавшись. Он радуется тому, что я ругаю хозяина, этого хранителя субботы, поддерживающего врагов Алтерки, резников. Но мама хватает меня дрожащими руками. Я слышу, как стучит ее сердце. От огорчения и волнения она едва может вымолвить:

— Дитя мое, не греши. Он же старый еврей.

— Я кровосос? — возмущается синагогальный староста и говорит случайным прохожим, вылупившим на него глаза: — Эти люди живут у меня годами и не платят ни гроша. А скажи я им хоть слово, они угрожают, что пропишут меня в газете. Не соблюдай я субботу, они бы платили мне как миленькие. Они знают, что я боюсь осквернить имя Господне, не хочу, чтобы наговаривали на богобоязненных евреев. Вот они и ездят на мне верхом!

Алтерка-гусятник потирает от удовольствия руки и поддевает синагогального старосту:

— Уходите, а то он вас еще чего доброго прибьет. Не шутите с огнем!

Синагогальный староста думает со страхом: вот незадача с этим еретиком. А я еще пускал его в свою синагогу! Надо выжечь огнем то место, на котором он сидел!