Дилан Томас - Портрет художника в щенячестве

– Да будет вам, Тед, – засмеялся мистер Эванс. – Она же у вас записана.

– Нет, честное слово! Только что припорхнула! Вот так-с – Он прищелкнул пальцами. – А кто читал мои записи?

– Сами-то вы что-нибудь уже написали, мистер Томас?

– Пока нет, мистер Эванс – Он сочинял всю неделю историю про кота, который прыгнул на женщину в ту минуту, когда она умирала, и превратил ее в вампира. Он дошел до того места, когда женщина, живая и невредимая, взята гувернанткой к детям, но не постигал, как ее всадить в роман.

– Мы ведь не обязаны полностью исключать фантастику, правда? – спросил он.

– Минуточку, минуточку! – сказал мистер Хамфриз. – Давайте лучше придерживаться рамок реализма. А то мистер Томас понапустит нам в роман сплошных Синих Птиц, пока мы с вами и ахнуть не успеем. Итак, по порядку. У кого-нибудь уже есть биография персонажа? – У него в руке была его биография, написанная красными чернилами. Бисерным, четким, интеллигентным почерком.

– Персонаж у меня, собственно говоря, готов, – сказал мистер Эванс. – Только вот не все записано. Придется в бумажки заглядывать и кое-что сочинять по ходу пьесы. Ужасно смешная история.

– Тогда, конечно, вы начинайте, – сказал разочарованно мистер Хамфриз.

– Биографии смешные у всех, – сказал мистер Робертс. – Лично моя – на смех курам.

Мистер Хамфриз сказал:

– Тут я позволю себе с вами не согласиться. Жизнь этого мифического общего знаменателя, среднего человека, – уныла, как стоячая вода, мистер Робертс. Капиталистическое общество превращает его в клубок подавляемых нервов и вялых привычек под божественным символом среднего класса – под котелком. – Он быстро отвел глаза от бумажек на ладони. – Непрестанный труд ради хлеба с маслом насущного, пугало безработицы, мелкотравчатые претензии, ложь супружеских лож. Супружество, – сказал он и стряхнул на ковер пепел, – это узаконенная моногамная проституция.

– Тпр-ру! Тпр-ру! Приехали!

– Мистер Хамфриз сел на своего конька.

– Боюсь, – сказал мистер Эванс, – что я не смогу тягаться в красноречии с нашим другом. Пожалейте бедного любителя. Мне заранее стыдно за свой скромный опус.

– Ну а я все равно думаю, что жизнь обыкновенного человека в высшей, степени необыкновенна, – сказал мистер Робертс – Взять, например, мою…

– Как секретарь, – сказал мистер Томас, – предлагаю послушать мистера Эванса. Надо постараться закончить «Toy» хотя бы до весны.

– А мое «Завтра-завтра-завтра»[20] опубликовали летом, в самую жару, – заметил мистер Хамфриз.

Мистер Эванс кашлянул, глянул на огонь и начал:

– Зовут ее Мэри, но это не настоящее имя. Я так называю ее потому, что это реальная женщина, а мы же никого не собираемся тут выводить. Она живет в доме под названием «Бельвью». Название, конечно, изменено. Название виллы остается открытым, мистер Хамфриз. Я выбрал Мэри в качестве действующего лица потому, что история ее жизни – маленькая трагедия, притом не без проблесков юмора. Что-то, знаете, чуть ли не в русском духе. Мэри – сейчас она Мэри Морган, хотя была Мэри Филлипс до того, как вышла замуж, но это уже потом, это оставим на закуску – не была девушкой скромного происхождения, не выросла под сенью котелка, как вы да я. Как я во всяком случае. Я родился в «Тополях», сейчас я в «Ловенгро». От котелка к котелку. Правда, кстати, о разоблачениях мистера Хамфриза – хотя лично я первый приветствую его взгляды, – должен заметить, что изучать характер среднего человека не менее увлекательно, чем копаться в изысканных неврозах какого-нибудь поэта-блумсберийца.

– Напомните мне, чтоб я не забыл пожать вашу честную руку, – сказал мистер Робертс.

– Это вы воскресные газеты читаете! – сказал мистер Хамфриз изобличительно.

– Вы еще успеете обсудить подобные темы, – сказал мистер Томас. – Когда бык бывает полководцем? Можно ли обуть обывателя? Но что же Мэри?

– Мэри Филлипс… – продолжал мистер Эванс, – еще раз интеллигенция меня перебьет, и я вам предоставлю слушать рассказ мистера Робертса про его операции, мой приговор кассации не подлежит, – жила в Кармартене, точно где, не скажу, и отец ее был вдовец. Денег у него была уйма, и он пил как сапожник, но при этом оставался джентльменом. Ну-ну! Оставим классовую борьбу, я вижу, она уже тлеет. Он происходил из очень хорошего почтенного семейства, но заливал за галстук, этим все сказано.

Мистер Робертс сказал:

– Охота, рыболовство, пьянство.

– Нет, он был не то чтобы в полном смысле слова такой помещик, но и не нувориш. Не какой-нибудь Филлипштейн, хоть я не антисемит. Вспомним Эйнштейна и Фрейда. И среди христиан тоже бывают плохие люди. Он был именно, как я определяю, с вашего позволения, конечно, из породы крепких хозяев, наживших хорошее состояние, и он, грубо говоря, его тратил.

– Ликвидировал.

– У него была единственная дочь, то есть Мэри, и она была настолько строгих правил, что не выносила его в пьяном виде. Каждый вечер, когда он приходил домой, а приходил он всегда в пьяном виде, она запиралась у себя и слушала, как он метался по дому, звал ее и бил посуду – иногда. Но именно что иногда, а ее он ни разу в жизни пальцем не тронул. Представьте ее: лет так восемнадцать, в полном соку, ну, конечно, не кинозвезда, совершенно не тип мистера Робертса, и она страдала, возможно, эдиповым комплексом, но отца своего она ненавидела и стыдилась.

– И какой же это, интересно, мой тип, мистер Эванс?

– А то вы сами не знаете, мистер Робертс? Мистер Эванс имеет в виду тех, кого вы затаскиваете к себе, чтоб показать коллекцию марок.

– Я бы попросил тишины, господа, – сказал мистер Томас.

– Я па-апрашу, асспада, – сказал мистер Робертс – Так это произносится. Мистер Томас опасается, очевидно, что его заподозрят в якшании с простонародьем.

– Обижаете, мистер Робертс, – сказал мистер Хамфриз.

– И вот мисс Филлипс влюбилась в одного молодого человека, которого я здесь назову Марк Дэвид, – продолжал мистер Эванс, уставясь в огонь, пряча глаза от друзей, адресуясь к сгорающим образам, – и она сказала отцу: «Отец, мы с Марком хотим обручиться. Я его как-нибудь приглашу к нам ужинать, а ты должен обещать, что явишься трезвый». Он сказал: «Я всегда трезвый», – но он не был трезвый, когда это торил, а попозже он ей обещал. «Если ты нарушишь свое слово, я тебя никогда не прощу», – сказала Мэри.

Марк был сын богатого фермера из соседнего округа, такой буколический Валентине ежели, конечно, вы в состоянии себе представить подобное. Она его пригласила ужинать, и вот он приходит – красивый, волосы напомажены салом. Слуг отпустили. Мистер Филлипс в то утро отправился на торги и еще не возвращался. Она сама открывает дверь. Зимний вечер.

Вообразите сцену. Строгая, благовоспитанная сельская девушка, вся из комплексов и фобий, надменная, как герцогиня, застенчивая, как доярка, открывает дверь возлюбленному и видит его в угольно черном дверном проеме, робкого и прекрасного. Это у меня записано.

Будущее ее висело в тот вечер на волоске. «Войдите», – говорит она. Они не целуются, но он, по ее желанию, склоняется и припадает губами к ее руке. Она проводит его в дом, который для этого случая убирали и чистили, показывает ему горку с валлийским фарфором. За неимением портретной галереи, показывает ему в гостиной снимки матери и фотографию отца, высокого, юного, трезвого, в снаряжении для охоты на выдр. И все это время, гордо демонстрируя свои богатства, пытаясь доказать Марку, чей отец мировой судья, что и она не лыком шита и годится ему в невесты, она с трепетом ждет появления отца. «О Господи, – молила она, когда они сели за холодный ужин, – только бы он пришел в потребном виде». Вы можете сколько угодно называть ее снобкой, но не следует забывать, что жизнь сельского дворянства, ну или почти дворянства, издавна обусловлена тотемными правилами и подчинена своеобразным фетишам. За ужином она рассказывает ему о своем родословном древе и надеется, что ему пришлась по вкусу еда. Конечно, лучше был бы горячий ужин, но она не рискнула показать ему слуг, старых и грязных. Отец не хотел их прогонять, потому что они издавна были при нем. Вот вам пример аристократического консерватизма в несколько неожиданном социальном срезе. Короче говоря (я придерживаюсь сути дела, мистер Томас), они уже почти отужинали, разговор стал более доверительным, она почти забыла про отца, и тут распахивается входная дверь и в прихожую вваливается мистер Филлипс, пьяный в стельку. Дверь столовой приоткрыта, и они его прекрасно видят. Не берусь описать вихрь чувств, проносящихся в душе у Мэри, пока отец ее шатается и хрипло бормочет в прихожей. Он был огромный, да, я забыл сказать – чуть не два метра, чуть не сто килограмм. «Живо! Живо под стол!» – шепчет Мэри, тянет Марка за руку, и они скорчиваются под столом. Что перечувствовала бедная Мэри в эти минуты, нам не дано узнать.