Фредерик Стендаль - Арманс

Нужно ли говорить, что Октав сдержал слово? Он отказался от развлечений, осужденных Арманс.

Жажда деятельности и желание увидеть новые стороны жизни толкнули его на посещения домов малопочтенных, но нередко менее скучных, чем благопристойные гостиные. С той минуты, как он почувствовал себя счастливым, какой-то инстинкт заставлял его искать общения с людьми: он хотел властвовать над ними.

Октав впервые начал понимать, до чего скучны слишком хорошие манеры и чрезмерно холодная учтивость: дурной тон хотя бы позволяет кстати и некстати говорить о себе, и человек перестает чувствовать себя таким одиноким. Когда появляется пунш на столе одного из тех шумных салонов в конце улицы Ришелье, которые иностранцу кажутся великосветскими гостиными, у гостя сразу же исчезает ощущение: «Я здесь один в людской пустыне». Напротив, ему кажется, что он окружен двумя десятками близких друзей, хотя имена их ему и неизвестны. Рискуя скомпрометировать и нас и нашего героя, мы все же осмелимся сказать: Октав сожалел, что больше не может встречаться с иными из своих ночных собутыльников.

Жизнь, которую он вел до сближения с обитателями особняка Бонниве, казалась ему теперь нелепой и полной заблуждений. «Шел дождь, — думал он в своей обычной оригинальной и образной манере, — а я вместо того, чтобы взять зонтик, глупо злился на небо или в порыве страстного восхищения красотой и справедливостью, похожем на приступ безумия, воображал, будто дождь идет нарочно для того, чтобы досадить мне».

Радуясь возможности делиться с м-ль Зоиловой наблюдениями, сделанными им, подобно Филиберу, на сомнительных, хотя и весьма изысканных балах, он говорил ей:

— Я открыл там нечто непредвиденное. Я уже не в восторге от архисветского общества, которое прежде так любил. Мне кажется, что искусными словами оно прикрывает осуждение всякой кипучей деятельности, всякого своеобразия. Если вы не копия, вас обвинят в невоспитанности. К тому же светское общество превышает свои права. Когда-то его привилегией было решать, что хорошо и что плохо, но в наши дни, когда ему всюду мерещатся враги, оно осуждает не только то, что действительно пóшло, но и то, что, по его мнению, вредит его интересам.

Холодно выслушав кузена, Арманс ответила:

— От ваших теперешних утверждений до якобинства один шаг.

— Я был бы в отчаянии от этого, — живо возразил Октав.

— В отчаянии от чего? Оттого, что вы узнаёте правду? — спросила Арманс. — Потому что, судя по всему, вы не можете поддаться доводам ложной философии.

Весь вечер Октав был погружен в глубокую задумчивость.

С тех пор, как он увидел общество в истинном свете, ему начало казаться, что г-жа де Бонниве, постоянно твердящая о своем полном равнодушии к свету и презрении к успеху, в действительности лишь раба безграничного честолюбия.

Злобные нападки врагов маркизы, случайно ставшие известными Октаву и несколько месяцев назад представлявшиеся ему чудовищной клеветой, теперь оценивались им просто как недобросовестные и безвкусные преувеличения. «Мою прекрасную кузину, — размышлял он, — не могут удовлетворить ни знатное происхождение, ни огромное богатство. Быть может, незапятнанная репутация, которую она завоевала безупречным поведением, расчетливым умом и обдуманной благотворительностью, для нее не цель, а только средство.

Госпожа де Бонниве жаждет власти, но ей по душе не всякая власть. Почет, приносимый положением в свете, благосклонностью двора, всеми преимуществами, которыми можно обладать в монархическом государстве, ничего для нее не значит, она слишком привыкла к нему, он ей приелся. Чего может хотеть король? Стать богом.

Она пресыщена лестью, которой ее окружает корыстолюбие, ей нужно уважение, идущее от сердца. Она мечтает испытать то, что испытывает Магомет, говоря с Сеидом[45], и, мне кажется, я был очень близок к чести уподобиться Сеиду.

Моя прекрасная кузина не способна жить чувствами: их у нее слишком мало. Ей нужны не иллюзии, трогательные или возвышенные, не нужна страсть и преданность одного-единственного человека; она жаждет стать пророчицей, окруженной толпой учеников и, главное, обладающей властью немедленно уничтожить всякого, кто посмеет взбунтоваться против нее. В основе ее характера слишком много обыденного, чтобы она могла довольствоваться иллюзиями. Ей нужно реальное могущество, и если я буду по-прежнему откровенен с ней в разговорах, может статься, что в один прекрасный день ей придет в голову испытать эту абсолютную власть на мне.

В скором времени ее, безусловно, начнут осыпать анонимными письмами, ей поставят в вину мои слишком частые визиты. Возможно даже, что герцогиня д'Анкр, уязвленная моим пренебрежением к ее салону, позволит себе прямую клевету. Благосклонность ко мне госпожи де Бонниве не выдержит такой двойной атаки. Тщательно сохраняя видимость самой пылкой дружбы, без конца повторяя свои жалобы на то, что я редко у нее бываю, она вскоре вынудит меня стать у нее совсем редким гостем.

Ей кажется, например, что я почти уже совсем приобщен к немецкому мистицизму, и она может пожелать, чтобы я заявил об этом в каком-нибудь нелепом публичном выступлении. А если, во имя моего дружеского расположения к Арманс, я отвечу согласием, от меня в ближайшем будущем потребуют чего-нибудь совсем уже невозможного».

ГЛАВА XI

Somewhat light as air...

There's language in her eye, her cheek, her lip,

Nay, her foot speaks; her wanton spirits look out

At every joint and motive of her body.

О there encounterers, so glib of tongue,

That give accosting welcome ere it comes.

Октава принимали с распростертыми объятиями во всех приятных салонах, посещаемых людьми, которые трижды в год бывали на приемах у короля. Молодой виконт вскоре заметил, каким успехом пользуется в обществе графиня д'Омаль. Она была не только самой блестящей, но, пожалуй, и самой остроумной кокеткой своего времени. Некий брюзга-иностранец сказал однажды, что французские дамы высшего света складом ума напоминают престарелых послов. В манерах г-жи д'Омаль было что-то детское. Наивность ее ответов и безудержная веселость поступков, внушенных мимолетной прихотью, приводили в отчаяние соперниц графини. У нее бывали капризы, очаровательные по непосредственности, а как подражать капризам?

Поведение Октава никогда не отличалось простодушием и непосредственностью. Все свои поступки он окружал таинственностью. Если не считать нескольких разговоров с Арманс, каждое его слово было обдуманным. Но ему была необходима уверенность, что в беседе его никто не перебьет. Его нельзя было упрекнуть в лицемерии: он не унизился бы до лжи, но к цели всегда шел окольным путем.

Октав нанял себе выездного лакея, прежде служившего у г-жи д'Омаль. Этот бывший солдат оказался человеком хитрым и жадным. Октав брал его с собой на долгие верховые прогулки — не меньше семи-восьми лье по лесам, окружающим Париж. Иногда, в минуты скуки, Октав позволял ему болтать, и через несколько недель он был отлично осведомлен об образе жизни г-жи д'Омаль. Молодая женщина, своей бесконечной ветреностью себя сильно скомпрометировавшая, вполне была достойна уважения, в котором некоторые лица ей отказывали.

Октав тщательно рассчитал, сколько времени и усилий ему понадобится, чтобы заинтересовать блистательную г-жу д'Омаль, и довольно бесцеремонно решил, что вскоре сможет прослыть ее любовником. Он так ловко все придумал, что во время праздника, устроенного в замке Андильи, г-жа де Бонниве сама представила молодого человека г-же д'Омаль. Обстоятельства этого знакомства не могли не показаться ветреной графине интересными и волнующими. Желая оживить ночную прогулку по чудесным лесистым холмам Андильи, Октав внезапно появился среди гостей в костюме мага, озаренный бенгальскими огнями, искусно спрятанными за стволами вековых деревьев. В этот вечер он был очень красив, и г-жа де Бонниве говорила о нем с каким-то бессознательным восторгом. Не прошло и месяца после первой встречи графини с Октавом, как начали поговаривать о том, что виконт де Маливер сделался преемником г-на де Р. и еще многих других в качестве близкого друга г-жи д'Омаль.

Эта женщина, столь легкомысленная, что ни она сама, ни другие никогда не знали, какая выдумка может прийти ей в голову через четверть часа, сделала следующее наблюдение: стоит часам в любой гостиной пробить полночь, как самые сановные гости (они же и самые скучные) начинают разъезжаться по домам. Поэтому она стала назначать у себя приемы от двенадцати до двух часов ночи. Октав, всегда уходивший от г-жи де Бонниве последним, загонял лошадей, чтобы как можно раньше попасть к графине д'Омаль, которая жила на шоссе д'Антен. Там его приветствовала женщина, только потому благодарившая небо за свое высокое происхождение и богатство, что они давали ей возможность в любое время суток совершать безумства, подсказанные минутной прихотью.