Человек, который смеется - Гюго Виктор
– Отец! – произнес голос. – Когда с детства привыкаешь быть вместе, нельзя расставаться, лучше умереть – другого выхода нет. Я очень люблю вас, но чувствую, что я уже не с вами, хотя еще и не с ним.
– Ну, попробуй опять заснуть!
– Мне еще предстоит спать долгим, долгим сном.
Голосом, дрожащим от волнения, Урсус возразил:
– Говорят тебе, мы едем в Голландию, в город Роттердам!
– Отец! – продолжал голос. – Я вовсе не больна; если это вас тревожит, вы можете не волноваться, лихорадки у меня нет, мне только немного жарко, вот и все.
– У самого устья Мааса, – пробормотал Урсус.
– Мне хорошо, отец, но я чувствую, что умираю.
– Как тебе не стыдно говорить такую чушь! – проворчал Урсус. – Господи! Только бы ничто не взволновало ее!
Наступило молчание.
– Что ты делаешь? Зачем встаешь? Лежи, умоляю тебя!
Гуинплен вздрогнул и выглянул из-за повозки.
III
Рай, вновь обретенный на земле
Он увидел Дею. Она стояла на тюфяке, выпрямившись во весь рост. На ней было длинное белое платье, наглухо застегнутое, позволявшее видеть только верхнюю часть плеч и нежную шею. Рукава спускались ниже локтей, складки платья скрывали ступни. На кистях рук выступала сеть голубых жилок, вздувшихся от лихорадки. Девушка не шаталась, но вся дрожала и клонилась, как тростник. Фонарь освещал ее снизу. Лицо было невыразимо прекрасно. Распущенные волосы ниспадали на плечи. Ни одна слезинка не скатилась по щекам. Глаза горели мрачным огнем. Она была бледна той бледностью, которая является как бы отражением божественной жизни на человеческом лице. Ее тонкий, хрупкий стан точно слился с одеждой. Вся она трепетала, словно пламя на ветру. В то же время чувствовалось, что она уже становится тенью. Широко раскрытые глаза ярко сверкали. Она казалась бесплотным призраком, душой, воспрянувшей в лучах зари.
Урсус, стоявший к Гуинплену спиною, в испуге всплеснул руками:
– Дочурка моя! Ах, господи, у нее начинается бред! Вот чего я боялся. Малейшее потрясение может ее убить или свести с ума. Смерть или безумие. Какой ужас! Что делать, боже мой! Ложись, доченька!
Но Дея снова заговорила. Ее голос был еле слышен, как будто некое облако уже отделяло ее от земли.
– Отец! Вы ошибаетесь. Это не бред. Я прекрасно понимаю все, что вы говорите. Вы говорите, что собралось много народу, что публика ждет и мне надо играть сегодня вечером; я согласна, видите, я в полном сознании, но не знаю, как это сделать; ведь я умерла, и Гуинплен умер. Но все равно – я иду. Я готова играть. Вот я, но Гуинплена нет.
– Детка моя! – повторил Урсус. – Послушайся меня. Ляг опять в постель.
– Его больше нет! Его больше нет. О, как темно!
– Темно, – пробормотал Урсус. – Впервые в жизни произносит она это слово.
Гуинплен бесшумно проскользнул в возок, снял с гвоздя свой костюм фигляра и нагрудник, надел их и вышел на палубу, скрытый от взоров балаганом, снастями и мачтой.
Дея продолжала что-то лепетать, едва шевеля губами; понемногу ее лепет перешел в мелодию. Она напевала, порой умолкая и забываясь в бреду, таинственный призыв, с которым столько раз обращалась к Гуинплену в «Побежденном хаосе». Ее пение звучало неясно и было не громче жужжанья пчелы:
Noche, quita te de allî!La alba canta…Она перебила себя:
– Нет, это неправда, я не умерла. Что это я говорю? Увы! Я жива, а он умер. Я внизу, а он наверху. Он ушел, а я осталась. Я не слышу ни его голоса, ни его шагов. Бог ненадолго дал нам рай на земле, а потом отнял. Гуинплен! Все кончено. Я никогда больше не коснусь его рукой. Никогда. А его голос! Я больше не услышу его голоса.
И она запела:
Es menester a cielos ir……Dexa, quiero,A tu negroCaparazón!Она простерла руку, ища опоры в бесконечности.
Гуинплен выступил из темноты и, очутившись рядом с остолбеневшим от ужаса Урсусом, опустился перед нею на колени.
– Никогда! – говорила Дея. – Никогда я не услышу его!
И опять запела в полузабытьи:
Dexa, quiero,A tu negroCaparazón!И тут она услыхала голос любимого, отвечавший ей:
О ven! ата!Eres alma,Soy corazón.В ту же минуту Дея почувствовала под своей рукой голову Гуинплена. Из груди ее вырвался крик, звучавший невыразимой нежностью:
– Гуинплен!
Ее бледное лицо озарилось как бы звездным светом, и она пошатнулась.
Гуинплен подхватил ее на руки.
– Жив! – вскрикнул Урсус.
Дея повторила:
– Гуинплен!
Прижавшись головой к щеке Гуинплена, она прошептала:
– Ты спустился обратно с неба. Благодарю тебя.
Сидя на коленях у Гуинплена, сжимавшего ее в объятиях, она обратила к нему свое кроткое лицо и устремила на него слепые, но лучезарные глаза, словно могла видеть его.
– Это ты! – промолвила она.
Гуинплен осыпал поцелуями ее платье. Бывают речи, в которых слова, стоны и рыдания составляют неразрывное целое. В них слиты воедино и выражаются одновременно восторг и скорбь. Они не имеют смысла и вместе с тем говорят все.
– Да, я! Это я! Я, Гуинплен! А ты – моя душа, слышишь? Это я, дитя мое, моя супруга, моя звезда, мое дыхание! Ты – моя вечность! Это я. Я здесь, я держу тебя в объятиях. Я жив! Я твой! Подумать только, что я хотел покончить с собой! Еще мгновенье и, не будь Гомо… Я расскажу тебе об этом после. Как близко соприкасается радость с отчаянием! Будем жить, Дея! Дея, прости меня! Да, я твой навсегда! Ты права: дотронься до моего лба, убедись, что это я. Если бы ты только знала! Но теперь уже ничто не в силах нас разлучить. Я вышел из преисподней и возношусь на небо. Ты говоришь, что я спустился с неба, – нет, я подымаюсь туда. Вот я опять с тобою. Навеки, слышишь ли? Вместе! Мы вместе! Кто бы мог подумать? Мы снова нашли друг друга. Все дурное кончилось. Впереди нас ждет блаженство. Мы опять заживем счастливо и запрем двери нашего рая так плотно, что никакому горю уже не удастся к нам проникнуть. Я расскажу тебе все. Ты удивишься. Судно отошло от берега. Теперь никто его не задержит. Мы в пути, и мы свободны. Мы едем в Голландию, там мы обвенчаемся; я не боюсь, я добуду средства к жизни, – кто может мне помешать? Нам ничто больше не угрожает. Я обожаю тебя.
– Умерь свой пыл! – буркнул Урсус.
Дея, замирая от блаженства, трепетной рукой провела по лицу Гуинплена. Он услышал, как она прошептала:
– Такое лицо должно быть у Бога.
Затем дотронулась до его одежды.
– Нагрудник, – сказала она. – Его куртка. Ничего не изменилось. Все как прежде.
Урсус, ошеломленный, вне себя от радости, смеясь и обливаясь слезами, смотрел на них и разговаривал сам с собой:
– Ничего не понимаю. Я круглый идиот. Ведь я же сам видел, как его несли хоронить! Я плачу и смеюсь. Только на это я и способен. Я так же глуп, как если бы сам был влюблен. Да я и правда влюблен. Влюблен в них обоих. Ах, я старый дурак! Не слишком ли много для нее волнений? Как раз то, чего я опасался. Нет, как раз то, чего я желал. Гуинплен, побереги ее! Впрочем, пусть целуются. Мне-то что за дело? Я всего лишь случайный свидетель. Какое странное чувство! Я – паразит, пользующийся чужим счастьем. Я тут ни при чем, а между тем мне кажется, что и я приложил к этому руку. Благословляю вас, дети мои!
В то время как Урсус произносил свой монолог, Гуинплен говорил Дее:
