Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Человечество, подумал я, непременно извлечет урок из этих ужасов. Из руин войны поднимется новый и лучший мир, мир свободы, братства и доброты, мир сотрудничества и справедливости. Британские и американские войска, думал я, обязательно сдержат слово и вскоре уберутся отсюда со всеми пожитками.

И тогда мы будем наконец хозяевами на своей земле, станем по-настоящему свободным народом после семи веков иноземного господства.

Лежа в постели, я будто воочию увидел, как на Земле, невзирая на шум и беспорядки минувшего дня, воцаряется мир, мир на этой маленькой планете, на этой пылинке в бесконечной Вселенной. Помнится, я сложил руки для молитвы, благодаря провидение. А когда я уже засыпал, мне показалось, что в душу мою вернулось то ощущение, о котором я неоднократно упоминал на этих страницах: часовой механизм ожил, как маятник в бабушкиных часах, а он служил долго.

Дождь, изморось, короткие ливни, пасмурная погода, изредка солнце — да будет ли когда-нибудь конец этой скуке? Может быть, все кончится 29 августа, в день усекновения главы Иоанна Крестителя, или еще позже? Неужели в 1945 году так и будет тянуться до самых осенних холодов? Мой родственник Сигхватюр из Грайнитейгюра утверждал, что если в период с 23 июля по 23 августа перемены не будет, то скверная погода продержится до конца. И похоже, он прав, потому что начался сенокос, июль на исходе, а дождям, измороси, ливням, туману и духоте конца нет.

Правда, однажды в полдень, когда я шел по площади Эйстюрвёдлюр, выглянуло солнце. Навстречу мне неторопливо шагал пожилой мужчина, довольно сутулый, в светло-серой широкополой шляпе и в темно-сером расстегнутом пальто, полы которого развевались при ходьбе. Я узнал его. Это был не кто иной, как Сигюрвальди Никюлауссон, торговец из Дьюпифьёрдюра, неплохой поэт, поборник трезвенности, усердный прихожанин и завзятый танцор, муж Унндоуры Гвюдфиннсдоухтир, которая была и, несомненно, будет впредь казначеем Женского союза, несмотря на постоянные ссоры с его председательницей, Раннвейг, супругой главы сельской коммуны.

Когда я окликнул Сигюрвальди, он сначала не узнал меня, но, узнав, поздоровался очень приветливо:

— A-а, дорогой Паудль, дорогой Паудль! — И стал хлопать меня по плечу. — Рад встретить тебя здесь, в центре столицы, хе-хе! Я слыхал, ты журналист и работаешь в нашем популярном «Светоче», который я покупаю и читаю с самого первого дня! Черт возьми, ты много успел, а?

Я смущенно промолчал.

— Не хочешь быть невеждой, подавай надежды, — сказал Сигюрвальди, садясь на своего Пегаса.

Я спросил, когда он приехал в Рейкьявик.

— Десять дней назад, — ответил он и добавил, что собирается домой. Приехал он сюда за сушеной рыбой, хе-хе, за творогом, ходит по знакомым, навещает оптовиков, в большинстве они его старые друзья, по крайней мере пожилые и серьезные. А вот с молодыми торговцами… Н-да, с ними он только начинает знакомиться и со всеми без исключения ладит, Паудль, без исключения. Приходится следить за модой и другими новинками, не зевать, потому что конкуренция с кооператорами и коммуной жестокая. Но надо сказать, он держится даже при этой конкуренции, пережил кризис, в годы войны весьма преуспел, ведь он человек прилежный и осмотрительный! Магазин теперь в новом помещении, а вывеска над дверьми — светящаяся!

Я несколько раз принюхался, но ошибки быть не могло: трезвенник Сигюрвальди позволил себе пропустить одну-две рюмочки и был чуть навеселе. Я спросил, с ним ли его жена, фру Унндоура.

— Нет, не сейчас, где там! — сказал он, толкнув меня так сильно, что я едва устоял на ногах. — Она, голубушка, осталась дома, смотрит за магазином. Бывалый торговец в поездке свободен, собою хорош и на многое годен, — продолжал он и, ухватившись за мой локоть, попросил погулять с ним здесь, неподалеку от, гостиницы «Борг»: он, дескать, ждет половины четвертого. Должен встретиться в «Борге» с молодым оптовиком, крупным воротилой, поговорить о делах.

— Наперебой приглашают меня туда. — Он от души засмеялся, краснощекий и дородный. — Знают, что Сигюрвальди Никюлауссон из Дьюпифьёрдюра умеет торговать и держит слово, выполняет соглашение в точности, мой мальчик!

Он резко сдернул с головы шляпу и учтиво поклонился молодой женщине, как раз проходившей мимо нас. К моему удивлению, она не ответила на его приветствие, только сделала большие глаза и ускорила шаг.

— Недурна милашка, — сказал он, вновь переходя на стихи: — Эта кружевная шаль прогнала мою печаль. Видал, как она приветливо на меня посмотрела?

Я не стал спорить.

— Доложу тебе, Паудль, я заслужил немного развлечься. Дома только и разговоров что о делах да заботах. Иной раз на заседаниях районной комиссии гляну в зеркало, и до того у меня от чувства ответственности жалкий вид, словно страдаю от колик, хе-хе-хе! Где в святом Писании сказано, что мне нельзя хоть на время скинуть тяжкую ношу?! Где в святом Писании сказано, что мне запрещено любоваться прекрасными творениями создателя, например женской красотой? Или я должен любоваться клячами?

Я спросил, как там в Дьюпифьёрдюре, есть ли новости.

— Есть новости! А как же, мой мальчик! В Дьюпифьёрдюре вечно что-нибудь переделывается и строится, что-нибудь крупное. В коммуне поговаривают о рыболовстве и морозильной установке, а я собираюсь организовать осенью театральный кружок. В свое время я организовал танцевальный клуб «Полька», и зимой мы отмечали его десятилетие, я прочитал длинную поэму, без ложной скромности красивую и остроумную. А что, если я пришлю ее тебе в «Светоч»? Может, опубликуете?

— Лучше послать ее редактору.

— Погоди-ка, а как его зовут?

— Вальтоур Стефаун Гвюдлёйхссон.

— Совершенно верно! Теперь вспомнил. Его мать родом из Скаги, сестра покойной Вильборг, жены нашего Йоуакима…

— Вильборг умерла? — перебил я.

Сигюрвальди изумился не меньше меня.

— Ты что, не знал?

— Нет.

— Да, умерла Вильборг, — сказал он. — Бросилась с причала в середине зимы, а когда ее нашли, уже окоченела.

— Покончила с собой? — спросил я.

— Большой скандал. Побежала на причал и прыгнула в море, — сказал Сигюрвальди. — Была бы жива и здорова, если б доктор Гисли не умер.

И торговец коротко объяснил мне причины этого трагического происшествия. В Дьюпифьёрдюре всем известно, что покойная Вилла была немного с придурью. Вечно ей мерещилось, будто в ушах у нее кишат разные там жабы да морские животные и чинят всякие безобразия. Доктор Гисли — царство ему небесное! — знал, как с этим бороться: он выписывал ей вкусную, безвредную микстуру и велел принимать в день по две чайные ложки после еды, а если не будет улучшения, сообщать ему. Микстура, разумеется, не действовала. Тогда он добывал мух, пауков, жуков, жаб, жужелиц и, завязав бедняжке Вилле глаза, вроде как вынимал всю эту живность у нее из уха, а потом показывал ей. И что ты думаешь — Вилла полностью поправилась. Некоторое время была здорова и ни на что не жаловалась! Правда, боль в ухе постоянно возобновлялась, каждый раз сильнее прежнего. Поэтому доктору Гисли пришлось выписать ей новую микстуру и добыть крабов, морских звезд, подкаменщиков, полосчатых зубаток и других рыб, чтобы было что вытаскивать из ее уха, хе-хе. Он даже специально поднялся вместе с ней на борт траулера, чтобы избавить ее от дельфина! И надо же было случиться, чтоб именно дельфин опять стал беспокоить бедняжку в середине этой зимы. Он совершенно распоясался у нее в ухе, свистел там и завывал. «Думаю, это настоящий кит, — сказала несчастная молодому врачу-недотепе, которого нам прислали в прошлом году. — Или по крайней мере дельфин». И хотя бестолковому парню много раз намекали, как надо лечить Виллу, он вообразил себя куда умнее покойника Гисли и начал беседовать с ней в соответствии с новейшими теориями психиатрии, все доказывал, что дельфин у нее в ухе не уместится. А потом решил отправить ее в лечебницу под Рейкьявиком и заручился поддержкой жены председателя сельской коммуны.

— Вот так все и получилось, — закончил Сигюрвальди. — Этих молокососов врачами-то грех назвать!

— А как Йоуаким?

Сигюрвальди ответил не сразу, его вниманием завладела какая-то девушка.

— А? — спросил он, когда девушка исчезла. — Йоуакиму некогда было горевать по-настоящему. Этот порядочный, благородный человек вечно занят. Вскоре после похорон он побывал здесь, в Рейкьявике. Ты разве не встречал его?

— Нет.

— Что ж. Столица велика, а он пробыл здесь недолго. Скоро вернулся назад вместе со своими изобретениями, которые были у него в чемодане и в ящиках. В правительственном совете не захотели ничего сделать для него. Он обратился туда в надежде, что ему помогут с макетами его крана и бульдозера. Бедняга вернулся довольно обескураженный: ведь американцы изобрели краны и бульдозеры задолго до него. В Рейкьявике ему так и сообщили, показали в порту работу крана и бульдозер показали где-то еще, кажется на аэродроме в Рейкьянесе. Макеты свои Йоуаким сделал мастерски, ничего не скажешь, недаром у него смекалка да золотые руки, каких поискать. А вот ведь ничего и не вышло. Опередил американец!