Человек, который смеется - Гюго Виктор

Он посмотрел. Света не было. Все окна были темны.

Он вздрогнул. Затем попробовал убедить себя, что уже поздно, что харчевня закрыта, что дело объясняется просто: все спят, и ему надо только постучать в дверь и разбудить Никлса или Говикема. Он направился к гостинице. Он уже не бежал – он мчался.

Добравшись до места, он остановился, с трудом переводя дыхание. Если человек, измученный душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив он или мертв, все же способен бережно отнестись к любимому существу, – это верный признак истинно прекрасного сердца. Когда все поглощено пучиной, на поверхность всплывает только нежность. Первое, о чем подумал Гуинплен, – это как бы не испугать спящую Дею.

Он подошел к дому, стараясь производить поменьше шума. Он хорошо знал чуланчик, бывшую собачью конуру, где жил Говикем; в этой клетушке, примыкавшей к нижней зале харчевни, было оконце, выходившее на площадь. Гуинплен тихонько постучал пальцем по стеклу. Достаточно было разбудить Говикема.

Внутри никто не пошевелился. «В его возрасте, – решил Гуинплен, – спят крепко». Он стукнул еще раз. Никто не отозвался.

Он постучал сильнее два раза подряд. В чуланчике по-прежнему было тихо. Тогда, встревоженный, он подошел к дверям гостиницы и постучался.

Никакого ответа.

Чувствуя, что весь холодеет, он подумал: «Дядюшка Никлс стар, дети спят крепко, а у стариков сон тяжелый. Постучу громче».

Он барабанил, бил кулаком, колотил изо всей силы. И это вызвало в нем далекое воспоминание об Уэймете, когда он, еще мальчиком, бродил ночью с малюткой Деей на руках.

Он стучался властно, как лорд; ведь он и был лордом, к несчастью.

В доме по-прежнему стояла мертвая тишина.

Он почувствовал, что теряет голову. Он уже перестал соблюдать осторожность. Он стал звать:

– Никлс! Говикем!

Он заглядывал в окна в надежде, что где-нибудь вспыхнет огонек.

Никакого движения. Ни звука. Ни голоса. Ни света. Он подошел к воротам, стал стучаться, яростно трясти их и кричать:

– Урсус! Гомо!

Волк не залаял в ответ.

На лбу Гуинплена выступил холодный пот.

Он оглянулся. Стояла глухая ночь, но на небе было достаточно звезд, чтобы рассмотреть ярмарочную площадь. Его глазам представилась мрачная картина: кругом был голый пустырь – не осталось ничего: ни балагана, ни палатки, ни подмостков, ни повозки. Цирка тоже не было. Там, где еще недавно шумно кишел бродячий люд, теперь зияла зловещая пустота. Все исчезло.

Безумная тревога овладела Гуинпленом. Что это значит? Что случилось? Разве тут больше никого нет? Разве с его уходом рухнула вся прежняя жизнь? Что же сделали с ними со всеми? Боже мой!

Как ураган, он снова ринулся к гостинице. Он стал стучать в боковую дверь, в ворота, в окна, в ставни, стены, стучал кулаками, ногами, обезумев от ужаса и тоски. Он звал Никлса, Говикема, Фиби, Винос, Урсуса, Гомо. Стоя перед стеной, он надрывался от криков, он стучал что было мочи. По временам он умолкал и прислушивался. Дом оставался нем, мертв. В отчаянии он снова принимался стучать и звать. Все вокруг гудело от его ударов, стука и криков. Это было похоже на раскаты грома, пытающиеся нарушить молчание гробницы.

Есть такая степень страха, когда человек сам делается страшен. Кто боится всего, тот уже ничего не боится. В такие минуты мы способны ударить ногой даже сфинкса. Мы не страшимся оскорбить неведомое. Гуинплен бушевал как помешанный, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть, затем опять оглашал воздух непрерывными криками, как бы штурмуя трагическое безмолвие.

Он сотни раз окликал всех, кто, по его предположению, мог находиться внутри, – всех, кроме Деи. Предосторожность, непонятная ему самому, которую он, несмотря на всю свою растерянность, безотчетно соблюдал.

Видя, что крики и призывы напрасны, он решил пробраться в дом. Он сказал себе: «Надо проникнуть внутрь». Разбив стекло в каморке Говикема и порезав при этом руку, он отодвинул задвижку и отворил оконце. Шпага мешала ему, и он, гневно сорвав с себя перевязь, пояс и шпагу, швырнул все это на мостовую. Потом, вскарабкавшись на выступ стены, влез, несмотря на узкое отверстие, в каморку, оттуда пробрался в гостиницу.

В темноте едва виднелась кровать Говикема, но мальчика на ней не было. Раз не было Говикема, очевидно, не было и Никлса. Весь дом был погружен во мрак. В этом темном помещении угадывалась таинственная неподвижность пустоты и та зловещая тишина, которая означает: «Здесь нет ни души». Содрогаясь, Гуинплен прошел в нижнюю залу; он натыкался на столы, ронял на пол посуду, опрокидывал скамьи, жбаны, шагал через стулья и, очутившись у двери, выходившей во двор, так сильно ударил в нее коленом, что сбил щеколду. Дверь отворилась. Гуинплен заглянул во двор. «Зеленого ящика» не было.

II

Последний итог

Гуинплен вышел из гостиницы и тщательно осмотрел Таринзофилд. Он ходил всюду, где накануне стояли подмостки, палатки, балаганы. Теперь ничего от этого не осталось. Он стучался в лавки, хотя отлично знал, что там никого нет, колотил во все окна, ломился во все двери. Ни один голос не откликнулся из окружающей тьмы. Казалось, все вымерло.

Темза. Рисунок Виктора Гюго

Муравейник был разрушен. Очевидно, полиция приняла меры. Здесь словно побывали разбойники. Таринзофилд не то что опустел, он был разорен; во всех его углах чувствовались следы чьих-то свирепых когтей. У этой жалкой ярмарки вывернули, так сказать, наизнанку карманы и опорожнили их.

Обследовав площадь, Гуинплен покинул «зеленую лужайку», свернул в извилистые переулки той части предместья, которая носит название Ист-Пойнта, и направился к Темзе.

Миновав запутанную сеть переулков, обнесенных заборами и изгородями, он почувствовал, что на него пахнуло свежестью воды, услыхал глухой плеск реки и вдруг очутился перед парапетом Эфрок-Стоуна.

Парапет окаймлял очень короткий и узкий участок набережной. Под парапетом высокая стена отвесно спускалась в темную воду.

Гуинплен остановился, облокотился на парапет, сжал голову руками и задумался, склонясь над водой.

На что он смотрел? На реку? Нет. Во что же он вглядывался? Во мрак. Но не в тот, что окружал его, а в тот, что наполнял его душу.

В унылом ночном пейзаже, которого он не замечал, в темноте, куда не проникал его взор, можно было различить черные силуэты рей и мачт. Под Эфрок-Стоуном не было ничего, кроме воды, но неподалеку, вниз по течению, набережная полого спускалась к берегу, где стояло несколько судов, только что прибывших или готовившихся к отплытию и сообщавшихся с сушей маленькими пристанями, сооруженными из камня или дерева, или дощатыми мостками. Одни суда стояли на якоре, другие – на причале. На них не слышно было ни шагов, ни разговоров, так как матросы имеют похвальную привычку спать как можно дольше и вставать только для работы. Если одному из этих судов и предстояло уйти ночью во время прилива, пока на нем еще никто не просыпался.

В сумраке смутно вырисовывались черные пузатые кузовы и такелаж, снасти и веревочные лестницы. Все затянул сизый туман. Местами его прорезывал свет красного фонаря.

Ничего этого Гуинплен не замечал. Он созерцал свою судьбу.

Этот мечтатель, растерявшийся перед лицом неумолимой действительности, был погружен в раздумье. Ему чудилось, будто он слышит за собой грохот, словно гул землетрясения. Это был хохот лордов.

Он только что бежал от этого хохота. Бежал, получив пощечину.

От кого?

От родного брата.

Гуинплен убежал от хохота, от пощечины, он, словно раненая птица, поспешил укрыться в своем гнезде, спасаясь от ненависти и надеясь встретить любовь, – и что же он нашел?