Человек, который смеется - Гюго Виктор
Слышались противоречивые восклицания:
– Довольно! Долой!
– Продолжай! Дальше!
Уильям Фермер, барон Лестер, кричал Гуинплену, как некогда Рик-Квайни Шекспиру:
– Histrio! Mima![251]
Лорд Воган, занимавший двадцать девятое место на баронской скамье и любивший изрекать сентенции, восклицал:
– Вот мы опять вернулись к временам, когда пророчили животные! Среди людей заговорила звериная пасть!
– Послушаем Валаамову ослицу, – подхватил лорд Ярмут. Толстый нос и перекошенный рот придавали лорду Ярмуту глубокомысленный вид.
– Мятежник Линней наказан в могиле, такой сын – кара отцу, – изрек Джон Гауф, епископ Личфилдский и Ковентрийский, на доходы которого посягнул в своей речи Гуинплен.
– Он лжет, – сказал лорд Чолмлей, законодатель и законовед. – То, что он называет пыткой, не что иное, как разумная мера, именуемая «длительный допрос с пристрастием». Пыток в Англии не существует.
Томас Уэнтворт, барон Реби, обратился к канцлеру:
– Милорд канцлер! Закройте заседание.
– Нет! Нет! Нет! Пусть продолжает. Он забавляет нас. Гип! Гип! Гип! Ура!
Это кричали молодые лорды; их веселость граничила с неистовством. Особенно бесновались, захлебываясь от хохота и от ненависти, четверо из них: Лоуренс Хайд, граф Рочестер, Томас Тефтон, граф Тенет, виконт Хеттон и герцог Монтегю.
– В конуру, Гуинплен! – кричал Рочестер.
– Долой его! Долой! Долой! – орал Тенет.
Виконт Хеттон вынул из кармана пенни и бросил его Гуинплену.
Джон Кемпбел, граф Гринич, Севедж, граф Риверс, Томсон, барон Гевершем, Уорингтон, Эскрик, Ролстон, Рокингем, Картрет, Ленгдейл, Банистер, Мейнард, Гудсон, Карнарвон, Кавендиш, Берлингтон, Роберт Дарси, граф Холдернес, Отер Виндзор, граф Плимут, рукоплескали.
В этом адском шуме и грохоте терялись слова Гуинплена. Можно было расслышать только одно слово: «Берегитесь!»
Ральф, герцог Монтегю, юноша с едва пробивавшимися усиками, который только что кончил Оксфордский университет, сошел с герцогской скамьи, где он занимал девятнадцатое место, и, подойдя к Гуинплену, стал против него, скрестив руки на груди. На каждом лезвии есть наиболее острое место, в каждом голосе есть наиболее оскорбительные интонации. Герцог Монтегю придал своему голосу именно такое выражение и, смеясь в лицо Гуинплену, крикнул:
– Что ты тут рассказываешь?
– Я предсказываю, – ответил Гуинплен.
Снова раздался взрыв хохота, сквозь который немолчным рокотом прорывался глухой гнев. Один из несовершеннолетних пэров, Лайонел Кренсилд-Секвилл, граф Дорсет и Мидлсекс, стал ногами на скамью и, храня степенный вид, как подобает будущему законодателю, не смеясь, не говоря ни слова, обратил к Гуинплену свое свежее мальчишеское лицо и пожал плечами. Заметив это, епископ Сент-Асафский наклонился к своему собеседнику, епископу Сент-Дэвидскому, и шепнул, указывая на Гуинплена: «Вот безумец!» – и прибавил, указав на подростка: «А вот мудрец».
В хоре насмешек выделялись громкие выкрики:
– Страшилище!
– Что все это значит?
– Оскорбление палаты!
– Это выродок, а не человек!
– Позор! Позор!
– Прекратить заседание!
– Нет, дайте ему кончить!
– Говори, шут!
Лорд Льюис Дюрас крикнул, подбоченясь:
– До чего приятно посмеяться! Как это полезно для моей печени! Предлагаю вынести постановление в нижеследующей редакции: «Палата лордов изъявляет свою признательность забавнику из „Зеленого ящика“».
Как помнит читатель, Гуинплен мечтал о другом приеме.
Тот, кто подымался по крутому песчаному осыпающемуся скату над глубокой пропастью, кто почувствовал, как из-под его рук, из-под его пальцев, колен и ног ускользает точка опоры, кто тщетно пытался идти вверх по непокорному обрыву, рискуя каждую минуту поскользнуться, кто скатывался, вместо того чтобы подыматься, спускался, вместо того чтобы восходить, увеличивая опасность при каждой попытке добраться до вершины, сползал все ниже и ниже при каждом движении, вызванном желанием спастись, кто чувствовал приближение страшной бездны, кто ощущал мрачный холод и зияние разверзающейся перед ним пропасти, – тот испытал то же, что и Гуинплен.
Он чувствовал, как рушатся его гордые мечты, как готовится поглотить его злоба этих людей.
Всегда найдется человек, способный вкратце изложить общее мнение.
Лорд Скерсдейл выразил то, что чувствовали собравшиеся.
– Зачем сюда явилось это чудовище? – воскликнул он.
Гуинплен вздрогнул, словно от нестерпимой боли; он выпрямился и пылающим взором окинул скамьи:
– Зачем я сюда явился? Затем чтобы повергнуть вас в ужас. Я чудовище, говорите вы? Нет, я – народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я – человечество. Выродки – это вы. Вы – химера, я – действительность. Я – Человек. Страшный «Человек, который смеется». Смеется над кем? Над вами. Над собой. Надо всем. О чем говорит этот смех? О вашем преступлении и о моей муке. И это преступление, эту муку он швыряет вам в лицо. Я смеюсь – это значит: я плачу.
Он остановился. Шум утих. Кое-где еще смеялись, но уже не так громко. Он подумал было, что снова овладел вниманием слушателей. Передохнув, он продолжал:
– Маска вечного смеха на моем лице – дело рук короля. Этот смех выражает отчаяние. В этом смехе – ненависть и вынужденное безмолвие, ярость и безнадежность. Этот смех создан пыткой. Этот смех – итог насилия. Если бы так смеялся Сатана, его смех был бы осуждением Бога. Но предвечный не похож на бренных людей. Он совершенен, он справедлив, и деяния королей ненавистны ему. А! Вы считаете меня выродком! Нет. Я – символ. Всемогущие глупцы, откройте же глаза! Я воплощаю в себе все. Я представляю собой человечество, изуродованное властителями. Человек искалечен. То, что сделано со мной, сделано со всем человеческим родом: изуродовали его право, справедливость, истину, разум, мышление, так же как мне изуродовали глаза, ноздри и уши; в сердце ему, так же как и мне, влили отраву горечи и гнева, а на лицо надели маску веселости. На то, к чему прикоснулся перст Божий, легла хищная лапа короля. Чудовищная подмена! Епископы, пэры и принцы! Знайте же: народ – великий страдалец, который смеется сквозь слезы. Милорды! Народ – это я. Сегодня вы угнетаете его, сегодня вы глумитесь надо мной. Но впереди – весна. Солнце весны растопит лед. То, что казалось камнем, станет потоком. Твердыня рухнет. Одна трещина – и все разлетится в прах. Наступит час, и страшное сотрясение разобьет ваше иго, и в ответ на ваше гиканье раздастся грозный рев. Этот час уже наступил однажды – ты пережил его, отец мой! – этот час Господень назывался республикой: ее уничтожили, но она возродится. А пока помните, что длинную череду вооруженных мечами королей пресек Кромвель, вооруженный топором. Трепещите! Близится неумолимый час расплаты, отрезанные когти вновь отрастают, вырванные языки превращаются в языки пламени, они взвиваются, подхваченные буйным ветром, и вопиют в бесконечности; голодные скрежещут зубами; рай, воздвигнутый над адом, колеблется; всюду страдания, горе, муки; то, что находится наверху, клонится вниз, то, что лежит внизу, раскрывает зияющую пасть; тьма стремится стать светом; отверженные вступают в спор с благоденствующими. Идет народ, говорю я вам, поднимается человек; наступает конец; занимается багряная заря возмездия. Вот что кроется в смехе, над которым вы издеваетесь! В Лондоне – непрерывные празднества. Пусть так. По всей Англии – пиры и ликованье. Хорошо. Но послушайте! Все, что вы видите, – это я. Ваши празднества – это мой смех. Ваши пышные увеселения – это мой смех. Ваши бракосочетания, миропомазания, коронации – это мой смех. Празднества в честь рождения принцев – это мой смех. Гром над вашими головами – это мой смех!
Как можно было сдержаться, слыша такие слова? Смех возобновился, на этот раз с удручающей силой. Из всех видов лавы, которые извергает, словно кратер, человеческий рот, самый едкий – насмешка. Никакая толпа не в состоянии противиться соблазну жестокой потехи. Не все казни совершаются на эшафотах; любое сборище людей, будь то уличная толпа или законодательная палата, держит наготове палача: этот палач – сарказм. Нет пытки, которая сравнялась бы с пыткой глумления. Этой пытке подвергся Гуинплен. Насмешки сыпались на него градом камней и градом картечи. Он оказался в роли детской игрушки, манекена, истукана, ярмарочного силомера, который бьют по голове, пробуя крепость кулака. Присутствующие, подпрыгивая на своих местах, кричали «Еще!», покатывались со смеху, топали ногами, хватали друг друга за брыжи. Ни торжественность места, ни пурпур мантий, ни белизна горностая, ни внушительные размеры париков – ничто не могло остановить их. Хохотали лорды, хохотали епископы, хохотали судьи. Старики смеялись до слез, несовершеннолетние надрывались от смеха. Архиепископ Кентерберийский толкал локтем архиепископа Йоркского, Генри Комптон, епископ Лондонский, брат графа Нортгемптона, хватался за бока. Лорд-канцлер опускал глаза, чтобы скрыть невольную улыбку. Смеялся даже пристав черного жезла, стоявший у перил, как живое олицетворение почтительности.
