Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Я осторожно поинтересовался, уверена ли она, что американцы едят пироги с ревенем и растет ли вообще ревень в Америке. На это она не дала прямого ответа, а объяснила, что хочет совместить две вещи: с одной стороны, познакомить американцев с исландской кухней, и с другой — воспользоваться названиями, напоминающими американцам об их стране. Я заметил, что с ревенем идет много сахара, а сахарные пайки вряд ли увеличатся в военное время. Рагнхейдюр сказала, что все учла и что это преодолимые трудности. Потом добавила, что не собирается печь пончики сама, а будет покупать их у моей квартирной хозяйки Камиллы Магнуссон. Я хотел было подсказать ей, что американцы едва ли польстятся на ее безалкогольное пиво, потому что каждому военнослужащему выдают в месяц по меньшей мере шесть литров настоящего пива. Но я сдержался, не желая вмешиваться в чужие дела, и обещал выполнить ее просьбу. Не знаю почему, но с самого начала мне показалось, что эта затея не принесет Рагнхейдюр удачи.

Так и вышло. Судя по тому, что говорили люди, американцы были двух типов. Одни — сама предупредительность. Они с аппетитом ели пончики, запивая их кофе, одинаково улыбались и официанткам, и Рагнхейдюр и без разговоров платили за угощение. Другие были шумными и нахальными. Они тайком распивали спиртное, злились, когда Рагнхейдюр просила их вспомнить своих матерей, тупо смотрели на нее и откровенно издевались, когда она старалась направить их мысли на что-либо возвышенное, указывая то на себя, то на небеса и говоря: «Теософия!», «Перевоплощение!» Ни один из них не называл ее мамочкой.

Прошло, насколько мне помнится, три или четыре месяца. Видимо, перемены в меню, рассчитанные на новых клиентов, отрицательно подействовали на нервную систему Рагнхейдюр. Вдобавок новшества оказались не такими уж прибыльными, хотя ходили слухи, что она по-прежнему гребет деньги лопатой. Как бы там ни было, посещалось ее заведение спорадически: то густо, то пусто.

Однажды вечером в столовую ввалились четыре американца, подвыпившие и весьма агрессивно настроенные. Спросив, не ночлежка ли это, они потребовали у Рагнхейдюр вина и женщин. Она же обратилась к ним с просьбой вспомнить своих матерей и предложила на выбор исландское пиво или горячий кофе и «вкуснейший американский пирог с ревенем». Исландское пиво они разругали, пригрозили изнасиловать официантку, но в конце концов согласились выпить кофе с американским пирогом, о котором никогда слыхом не слыхали. Отведав бурды из цикория, которую хозяйка называла «кофе», и отдававшего кислятиной пирога, они прямо онемели от негодования. А потом разразились проклятиями и стали орать на знавшую английский официантку, которая поспешила скрыться — как сквозь землю провалилась. Испуганная Рагнхейдюр показала им на себя и трижды повторила: «Теософия», а затем, подняв указательный палец, несколько раз: «Перевоплощение». Но это не возымело действия. Американцы, посовещавшись вполголоса, снова взяли кофе из цикория и пирог из прокисшего теста, но не для того, чтобы пить и есть. Они стали плевать кофе и пирогом на мебель, на стены, лампы и пол. Когда кофе и пирог кончились, они начали бить чашки, блюдца, тарелки. Покончив с этим, взялись за стулья и доламывали два из них, когда ворвалась военная полиция вместе с исландскими полицейскими. Вояк в два счета скрутили и увели. Оказалось, что, когда говорившая по-английски официантка смекнула, к чему идет дело, она незаметно выбралась на улицу и по соседскому телефону вызвала полицию, предотвратив тем самым намного более значительную катастрофу.

Как только полицейские, составив протокол, распрощались с Рагнхейдюр, она вместе с официанткой принялась мыть, чистить и скоблить помещение, загаженное следами кофе из цикория и «вкуснейшим американским пирогом из ревеня», да подметать осколки посуды. Отнеся обломки стульев в чулан, она убрала из окон рекламные объявления. Однако ей было не по себе, она работала словно в забытьи, часто вздыхала и произнесла трижды: «Ну и ну, боже ты мой». К полуночи она решила оставить работу и пожаловалась на тяжесть в голове. Когда же на следующее утро хотела встать с постели, грянула беда: кровоизлияние в мозг частично парализовало ее. Рагнхейдюр доставили в больницу, где она поправилась быстрее, чем можно было ожидать. Уже через полтора месяца ее выписали, и она, прихрамывая, ковыляла по дому. Но сил у нее было мало. Губы слушались с трудом, и, когда она впервые после возвращения из больницы позвонила, я едва разобрал, что она хочет сказать. Она сказала, что дела у нее ко мне никакого нет, но просила заглянуть, если будет удобно, в полдень в воскресенье.

Когда я пришел, у Рагнхейдюр сидел пожилой юрист. На круглом столике между ними лежали какие-то бумаги. Юрист, задумчиво поглаживая седые волосы, собрал документы в желтую папку и положил ее в кожаный портфель. Затем он сунул очки в жестяной футляр и запрятал его глубоко во внутренний карман пиджака.

— Ну вот, Рагнхейдюр, — сказал он перед уходом, глядя на стенные часы. — Постараюсь помочь вам, но не знаю, чем это кончится, мы ведь имеем дело с великой державой. Однако надеюсь, вы получите какую-нибудь компенсацию.

— Я же только прошу справедливости, — сказала Рагнхейдюр.

— К сожалению, в нынешние времена справедливость — дефицит. — Юрист медленно поднялся со стула, точно у него болела поясница. — Документы я вам оформлю как надо и принесу в следующее воскресенье, — продолжал он. — Если что забыли или хотите изменить, сообщите мне не позднее четверга.

— Спасибо, Бьёрдн, — сказала Рагнхейдюр. — Большое спасибо.

Взгляд юриста упал на меня, он прищурился и заморгал.

— Мне кажется, я вас уже видел. Вы, простите, откуда родом?

— Из Дьюпифьёрдюра.

— А чуть южнее этого места у вас есть родственники?

— Насколько мне известно, нет.

— А в Эйрарбахки и Стохсейри?

Я покачал головой.

— Дряхлеть я стал что-то, — улыбнулся он, прощаясь со мной.

Рагнхейдюр проковыляла в прихожую, немного поговорила с юристом и той же нетвердой походкой вернулась ко мне.

— Надежней Бьёрдна не сыскать, — сказала она. — Он будет ходатайствовать за меня в военной комиссии. — И, помолчав, добавила — Разве не справедливо, если я получу какую-то компенсацию за это безобразие, хотя бы за сломанные стулья и разбитую посуду?

Я подтвердил, что американцы обязаны возместить ей ущерб.

— Дело-то все пошло насмарку, по крайней мере пока, — сказала она. — Ну и здоровье тоже. Не знаю, когда теперь поправлюсь. Сам видишь, какая я стала.

— Постепенно все наладится, — сказал я, сам не веря своим словам: уж очень жалкий у нее был вид с этими обвислыми щеками и синюшными губами. Рагнхейдюр не только заметно похудела, но вообще опустилась.

— Как ты думаешь, какую мне требовать компенсацию? — спросила она.

— Не знаю, лучше посоветоваться с юристами.

— Только бы Бьёрдн был с ними потверже. Какие же они защитники, коли допускают подобные безобразия и не возмещают ущерба?

— Что верно, то верно, — согласился я.

— Ну вот, — сказала она, — а сейчас я угощу тебя цикорным кофе.

Я горячо просил ее не беспокоиться: дескать, мне ничего не нужно, но она, не обращая на это никакого внимания, кивнула на игру «кошки-мышки» рядом с пепельницей на курительном столике.

— Загони-ка их в дом, пока ждешь кофе. Мерзавцы сломали «загони дробинку», а мыши уцелели. Хорошо, что лежали на подоконнике, а то бы и их сломали.

С этими словами она заковыляла на кухню и принялась хлопотать там. Между тем я, послушавшись ее совета, развлекался спасением оловянных мышей от жестяного кота, пытаясь загнать их в нору. Все было тихо, если не считать шума от редких автомобилей. Однако же тишина эта казалась иной, чем раньше. Иной была и атмосфера, царившая некогда в столовой хозяйки Рагнхейдюр. Сейчас здесь не было спокойствия и чувствовалась какая-то напряженность. В конце концов я спас оловянных мышей от кота, а Рагнхейдюр позвала меня на кухню и попросила забрать в комнату поднос, ведь у нее силы на исходе. Когда мы уселись за круглый курительный столик, я по ее просьбе разлил кофе по чашкам. Еще она угостила меня не очень соблазнительным куском вчерашнего пирога и того же возраста сдобой. А потом стала расспрашивать меня о людях, которые столовались у нее до появления английского гарнизона. Но одновременно подчеркнула, что ее отношения с англичанами были милосердным поступком и облегчили им знакомство со страной.

— Я должна буду чем-то заняться, когда поправлюсь, — сказала она наконец с тяжелым вздохом. — Не открыть ли вновь столовую? Как знать, может, кто и вернется из тех, что заходили ко мне до того, как я стала торговать жареной рыбой с картошкой. Ты, например?

— Хоть сейчас.

— Может, посоветуешь своим знакомым питаться у меня?