Никос Казандзакис - Последнее искушение Христа

Мария блаженно улыбнулась, чувствуя его сладкую тяжесть. Если бы Господь всегда с такой нежностью нисходил на людей! И тут она вспомнила утро, когда она со своим женихом Иосифом отправилась на гору Святого Илии. Они хотели умолить сурового пророка, чтобы тот выпросил для них у Бога сына. Свадьба должна была состояться в тот же вечер, и они вышли затемно, чтобы успеть получить благословение громонесущего святого. В небе не было ни облачка, стояла прекрасная осень. Урожай был собран, вино настаивалось в погребах, под стропилами домов сохли смоквы. Марии было тогда пятнадцать, ее жених был седовласым стариком, но в крепкой руке он держал посох, которому суждено было зацвести.

Они достигли священной вершины ровно в полдень — содрогнувшись и преклонив колена, дотронулись до обагренного кровью гранита. Ласточка выпорхнула из расселины скалы и наткнулась на руку Марии. Иосиф собрался было уже обратиться к суровому обитателю горы, как вдруг над ними с огромной скоростью собрались свинцово-черные тучи и хлынул дождь. Иосиф бросился к своей невесте, чтобы укрыть ее под каким-нибудь валуном, но в это мгновение Илия метнул молнию, соединившую небеса с землею, и Мария потеряла сознание. Когда она очнулась, то увидела, что Иосиф ничком лежит на камне без движения…

Мария опустила руку и слегка, чтобы не испугать, погладила голубя.

— Тогда Господь явился ко мне в суровом обличье и был беспощаден со мной. Но что он хотел сказать мне этим? — пробормотала она.

Ее часто расспрашивал старый раввин, который не переставал удивляться бесчисленным чудесам, окружавшим ее.

— Постарайся вспомнить, Мария, — говорил он. — Именно так Господь зачастую обращается к людям. Постарайся вспомнить, тогда мы сможем понять судьбу твоего сына.

— Гремел гром, рабби. Он катился с неба, как повозка с горы.

— А кроме грома, Мария?

— Да, ты прав, отец. За громом говорил Господь, но я не смогла разобрать слов. Прости меня.

Лаская голубя, она пыталась вернуться на тридцать лет назад и разгадать тайный смысл происшедшего.

Мария закрыла глаза, ощущая в своей ладони теплое тельце птицы и ее бьющееся сердце. И вдруг — она даже не поняла как — гром и голубь слились. Она была уверена — эти удары сердца и те удары грома были одним и тем же — Богом! Она вскрикнула и вскочила, ибо сейчас впервые она разобрала слова, таившиеся и за воркованием голубя, и за тем ударом грома: «Радуйся, Мария… Радуйся, Мария…» Она не сомневалась больше — Господь говорил именно это: «Радуйся, Мария…»

Обернувшись, она увидела своего мужа, сидящего у стены. Уже совсем стемнело, а он все еще тужился говорить, обливаясь потом, открывая и закрывая рот. Она ничего не сказала ему и, встав, подошла к дверям взглянуть, не вернулся ли ее сын. Последний раз она его видела, когда он, обвязав вокруг головы белый платок зелота, направился вниз, в долину. Куда он пошел? И почему до сих пор не вернулся? Может, он снова пробудет в полях до рассвета?

Пока она размышляла об этом, стоя на пороге, к ней подошел старый Симеон. Он тяжело дышал, опираясь на посох. Пряди седых волос на висках раздувались вечерним ветром, спустившимся с горы Кармил.

Мария почтительно отступила, и раввин вошел в дом. Подойдя к брату, он взял его за руку, погладил ее, но ничего не произнес — да и что он мог сказать? Разум Иосифа был погружен в темную и глубокую влагу забвения. Затем Симеон снова повернулся к Марии.

— Твои глаза сияют, Мария. В чем дело? К тебе снова приходил Господь?

— Рабби, я вспомнила! — радостно воскликнула Мария.

— Ты вспомнила? Во имя Господа, что ты вспомнила?!

— Те слова во время грома.

— Велик Бог Израиля! — вскричал раввин, вздымая свои высохшие руки. — Для того я и пришел сюда, Мария, чтобы спросить тебя об этом еще раз. Сегодня, как ты знаешь, погибла еще одна наша надежда, и я…

— Я вспомнила, рабби, — повторила Мария. — Сегодня вечером я пряла и снова думала о той молнии, и вдруг я почувствовала, как гром в моей памяти утихает, и я расслышала спокойный чистый голос, голос Господа: «Радуйся, Мария!»

Священник опустился на табуретку и, сжав виски, погрузился в глубокое размышление.

— Это все, Мария? — спросил он через некоторое время. — Загляни как можно глубже в себя, чтобы не ошибиться. Судьба Израиля может зависеть от того, что ты скажешь.

Услышав это, Мария перепугалась и, дрожа от страха и напряжения, в который раз попыталась услышать сказанное ей тогда.

— Нет, — наконец, полностью обессилев, вымолвила она, — нет, отец. Он сказал больше, гораздо больше, но я не могу расслышать. Я стараюсь изо всех сил, но не могу.

Симеон опустил свою руку ей на голову.

— Постись, Мария, и молись, не распыляй свои мысли на каждодневные мелочи. Временами вокруг твоей головы сияет такой нимб! Но истинный ли это свет, я не знаю. Постись, молись и ты услышишь… «Радуйся, Мария…» — послание Господа начинается ласково. Постарайся услышать, что следует за этим началом.

Мария направилась в погреб, чтобы скрыть свое волнение. Наполнив прохладной водой медную чашку и прихватив пригоршню фиников, она, склонившись, предложила их старику.

— Я не голоден, Мария, и не хочу пить. Спасибо, — поблагодарил тот. — Сядь. Я хочу сказать тебе кое-что.

Мария взяла низенькую скамеечку и устроилась у ног раввина.

Старик медлил, подыскивая верные слова. То, что он хотел сказать, было непросто: его упования были столь эфемерны и хрупки, что нужно было найти столь же хрупкие и эфемерные слова, чтобы надежда не превратилась в уверенность. Он не хотел понапрасну пугать мать.

— Мария, — начал он наконец, — вокруг твоего дома, как пустынный лев, рыщет таинственность. Ты не похожа на других женщин, Мария. Чувствуешь ли ты это?

— Нет, рабби, — ответила она. — Я такая же, как и все. Я люблю все женские радости и заботы. Я люблю стирать, готовить пищу, ходить к фонтану за водой, болтать с соседками, а по вечерам сидеть у дверей своего дома и смотреть на прохожих. И мое сердце так же, как сердца всех женщин, полно страданий.

— Нет, ты не такая, как все женщины, Мария, — спокойно повторил раввин и приподнял руку, как бы желая предупредить все возражения. — И твой сын…

Симеон запнулся — теперь надо было сказать самое сложное. Он посмотрел на небо и прислушался. Одни птицы засыпали на деревьях, другие просыпались. Колесо повернулось — день тонул под ногами людей.

Симеон вздохнул — как быстро несутся дни, как будто гонятся друг за другом! Рассвет, сумерки, закат, луна сменяет луну, мальчики становятся мужчинами — и только тот, кого все ждут, не приходит!

— Что мой сын? — вздрогнув, переспросила Мария. — Что мой сын, отец?

— Он не такой, как другие, — мужественно закончил раввин, потом помедлил и продолжил: — Временами, когда он ночью один и думает, что его никто не видит, лицо его сияет, словно луна в темноте. Да простит меня Господь, Мария, но я проделал дырку в стене и подсматриваю за ним. Зачем? Потому что — признаюсь — мой разум отказывается понимать, я в полном замешательстве; я неустанно вчитываюсь в Писание, но не в силах понять, кто он. Потому-то я и подсматриваю за ним тайно и вижу это сияние, озаряющее его лицо, сияние, которое сжигает его. Потому-то он бледнеет и тает с каждым днем. Это не из-за болезни, поста или молитв, нет — его пожирает Свет.

Мария вздохнула — горе матери, у которой сын не такой, как все.

Старик наклонился к ней ближе и понизил голос. Губы его пылали от слов.

— Радуйся, Мария. Господь всемогущ, и неисповедимы пути Его. Твой сын может быть…

— Сжалься, рабби! — закричала Мария. — Пророком? Нет! Нет! И если это начертано Господом, пусть бы Он стер это. Я хочу, чтобы мой сын был таким же, как все, ни больше ни меньше. Как все. Пусть он сколачивает колыбели, плуги, корыта и другую утварь, как это делал его отец, а не кресты. Пусть он женится на красивой девушке из хорошего дома — с приданым, пусть у него родятся дети, и тогда мы все вместе будем ходить гулять по субботам — бабушка, дети и внуки, чтобы все могли любоваться нами.

Симеон тяжело оперся на посох и встал.

— Мария, если Господь будет слушать матерей, мы все погрязнем в трясине благополучия и легкомыслия, — и он повернулся к брату.

Мутный неподвижный взгляд Иосифа был устремлен в пустоту, он продолжал ворочать языком, все так же пытаясь заговорить.

Мария покачала головой.

— Он старается с утра до вечера и все ничего не получается. — Она утерла свисавшие с подбородка мужа слюни.

Старик уже собирался попрощаться с Марией, когда дверь отворилась и на пороге появился Иисус с сияющим в темноте лицом. Вокруг головы его был повязан окровавленный платок, мрак скрывал все еще бегущие по щекам слезы. Он переступил через порог и взглянул на мать, дядю, отца, сидящего у стены. Мария стала суетливо зажигать лампу, но раввин остановил ее.