Человек, который смеется - Гюго Виктор

Это был проект закона, присуждавшего к тюремному заключению и штрафу всякого, кто уклоняется от службы в войсках ополчения. Это ополчение, служившее безвозмездно, выставило в царствование Елизаветы при приближении испанской Армады сто восемьдесят пять тысяч пехотинцев и сорок тысяч всадников.

Оба клерка снова поклонились «королевскому креслу», после чего помощник клерка, обернувшись в сторону палаты общин, произнес:

– Такова воля ее величества.

Третий билль увеличивал десятину и пребенду личфилдской и ковентрийской епархии, одной из самых богатых в Англии, устанавливал ежегодную ренту кафедральному собору этой епархии, умножал число ее каноников и повышал доходы духовенства, для того чтобы, как говорилось во вступительной части проекта, «удовлетворить нужды нашей святой церкви». Четвертый билль вводил в бюджет новые налоги: на мраморную бумагу, на наемные кареты, которых в Лондоне насчитывалось около восьмисот – по пятьдесят два фунта стерлингов ежегодно; на адвокатов, прокуроров и судебных стряпчих – по сорок восемь фунтов стерлингов с каждого ежегодно; на дубленые кожи, «невзирая, – как говорилось во вступительной части, – на жалобы кожевников»; на мыло, «несмотря на протест городов Эксетера и Девоншира, где вырабатывается много саржи и сукна, а потому употребляется на промывку тканей много мыла»; на вино по четыре шиллинга с бочонка, на муку, на ячмень и хмель, причем этот последний налог подлежал возобновлению каждые четыре года, ввиду того что «нужды государства, – как говорилось все в том же предисловии, – должны быть выше коммерческих соображений»; далее устанавливался налог на корабельные грузы в размере от шести турских фунтов с тонны товаров, привозимых с запада, и до тысячи восьмисот турских фунтов с тонны товаров, привозимых с востока; кроме того, билль объявлял недостаточной обычную подушную подать, уже собранную в текущем году, и вводил дополнительный сбор во всем государстве по четыре шиллинга, или сорок восемь турских су, с каждого подданного, причем уклонившиеся от уплаты этого сбора облагались вдвойне. Пятый билль гласил, что ни один больной не будет принят в больницу, если он не внесет одного фунта стерлингов, чтобы в случае смерти оплатить свои похороны. Три последних билля, как и первые два, были утверждены палатой путем изложенной выше процедуры: поклона, отвешиваемого трону, и традиционной формулы: «такова воля королевы», которую произносил помощник клерка, став вполоборота к членам палаты общин.

Затем помощник клерка опять опустился на колени около четвертого мешка с шерстью, и лорд-канцлер возгласил:

– Да будет все исполнено, как на том согласились.

Этим завершалось «королевское заседание».

Спикер низко склонился перед канцлером, а затем, пятясь, спустился с помоста, подбирая сзади волочившуюся по полу мантию; члены палаты общин поклонились до земли и вышли из залы, между тем как лорды, не обращая внимания на все эти почести, занялись очередными делами.

VII

Жизненные бури страшнее океанских

Двери снова затворились; пристав черного жезла возвратился в залу; лорды-комиссары покинули государственную скамью и заняли отведенные им по должности три первых места на скамье герцогов, после чего лорд-канцлер взял слово:

– Милорды! Прения по обсуждавшемуся уже несколько дней биллю об увеличении на сто тысяч фунтов стерлингов ежегодного содержания его королевскому высочеству, принцу, супругу ее величества, ныне закончены, и нам надлежит приступить к голосованию. По обычаю, подача голосов начнется с младшего на скамье баронов. При поименном опросе каждый лорд встанет и ответит «доволен» или «недоволен», причем ему предоставлено право, если он сочтет это уместным, изложить причины своего согласия или несогласия. Клерк! Приступите к опросу.

Парламентский клерк встал и раскрыл большой фолиант, лежавший на позолоченном пюпитре, так называемую книгу пэрства.

В то время младшим по титулу членом парламента был лорд Джон Гарвей, получивший баронское и пэрское звание в 1703 году, – тот самый Гарвей, от которого впоследствии произошли маркизы Бристол.

Клерк провозгласил:

– Милорд Джон, барон Гарвей!

Старик в белокуром парике поднялся, заявил:

– Доволен.

И снова сел.

Помощник клерка записал его ответ.

Клерк продолжал:

– Милорд Фрэнсис Сеймур, барон Конуэй Килтелтег!

– Доволен, – пробормотал, приподнявшись, изящный молодой человек с лицом пажа, не подозревавший, что ему суждено стать дедом маркизов Гертфордов.

– Милорд Джон Ливсон, барон Гоуэр! – продолжал клерк.

Барон Гоуэр, будущий родоначальник герцогов Саутерлендов, встал и, снова садясь на место, произнес:

– Доволен.

Клерк продолжал:

– Милорд Хинедж Финч, барон Гернсей!

Предок графов Эйлсфордов, столь же молодой и изящный, как прародитель маркизов Гертфордов, оправдал свой девиз Aperto vivere voto[250], громко объявив:

– Доволен.

Не успел он сесть на свое место, как клерк вызвал пятого барона:

– Милорд Джон, барон Гренвилл!

– Доволен, – ответил, быстро поднявшись и снова сев на скамью, лорд Гренвилл Потридж, роду которого, за неимением наследников, предстояло угаснуть в 1709 году.

Клерк перешел к шестому лорду:

– Милорд Чарльз Монтег, барон Галифакс!

– Доволен, – ответил лорд Галифакс, носитель титула, под которым угасло имя Севилов и предстояло угаснуть роду Монтегов. Эту фамилию не следует смешивать с фамилиями Монтегю и Монтекьют.

– Принц Георг получает известную сумму в качестве супруга ее величества, – продолжал лорд Галифакс, – другую – как принц Датский, третью – как герцог Кемберлендский, четвертую – как главный адмирал Англии и Ирландии, но не получает ничего по должности главнокомандующего. Это несправедливо. В интересах английского народа необходимо положить конец такому беспорядку.

Затем лорд Галифакс восхвалил христианскую религию, осудил папизм и подал свой голос за увеличение сумм на содержание принца.

Когда он уселся, снова послышался голос клерка:

– Милорд Кристоф, барон Барнард!

Лорд Барнард, от которого впоследствии произошли герцоги Кливленды, услыхав свое имя, встал и объявил:

– Доволен.

Он не спешил сесть, так как на нем были прекрасные кружевные брыжи и ими стоило щегольнуть. Впрочем, это был вполне достойный джентльмен и храбрый воин.

Пока лорд Барнард опускался на скамью, клерк, до сих пор бегло читавший все знакомые имена, на мгновение запнулся. Он поправил очки и с удвоенным вниманием склонился над книгой, потом, снова подняв голову, провозгласил:

– Милорд Фермен Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл!

Гуинплен поднялся.

– Недоволен, – сказал он.

Все головы повернулись к нему. Гуинплен стоял во весь рост. Свечи канделябров, горевшие по обеим сторонам трона, ярко освещали его лицо, отчетливо выступившее на фоне полутемной залы, словно маска среди клубов дыма.

Гуинплен сделал над собой то особое усилие, которое, как помнит читатель, было иногда в его власти. Огромным напряжением воли, не меньшим, чем то, которое потребовалось бы для укрощения тигра, ему удалось согнать со своего лица роковой смех. Он не смеялся. Это не могло продлиться долго. Лишь короткое время способны мы противиться тому, что является законом природы или нашей судьбой. Бывает, что море, не желая повиноваться закону тяготения, взвивается смерчем, вздымается горой, но оно скоро возвращается в прежнее состояние. Так было и с Гуинпленом. Сознавая торжественность минуты, он невероятным усилием воли на один миг отразил на своем челе мрачные думы, отогнал свой безмолвный смех, удалил со своего изуродованного лица маску веселости; теперь он был ужасен.

– Что это за человек? – раздался всеобщий крик.

Всех охватило неописуемое волнение.

Густая грива волос, два черных провала под бровями, пристальный взор глубоко запавших глаз, чудовищные черты, искаженные жуткой игрой светотени, произвели ошеломляющее впечатление на лордов. Самое пылкое воображение не могло бы представить себе что-либо подобное. Сколько ни толковали до этого о Гуинплене, лицо его вызвало невольный ужас. Даже подготовленные к тому, что увидят нечто ужасное, были потрясены. Представьте себе вершину горы, где обитают боги, ясный вечер, веселое пиршество, собравшее всех небожителей, и вдруг, словно кровавая луна на горизонте, возникает перед ними исклеванное коршуном лицо Прометея. Олимп, взирающий на грозный Кавказ, – какое зрелище! Старые и молодые лорды, онемев от изумления, смотрели на Гуинплена.