Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Я дважды позвонил, и дверь отворилась. Передо мной стояла фру Ханна Эйлифс, разряженная и накрашенная, как и в тот раз, когда появилась в редакции «Светоча». В нос мне ударил странный запах, будто в квартире курили ладан, чтобы заглушить вонь от плохо приготовленной дешевой рыбы. Я поспешно снял шляпу и поздоровался, но какая-то тень скользнула по лицу фру Эйлифс — несомненно, она узнала меня.

— Добрый день, — сухо проговорила она.

Я спросил, нельзя ли мне поговорить с Ароном Эйлифсом.

— Что вам от него нужно?

Я объяснил, что принес деньги, пусть он их возьмет и подпишет расписку, составленную Бьярдни Магнуссоном.

— Я сама приму деньги и распишусь.

Язык у меня прилип к нёбу, сердце бешено колотилось, мне стало жарко. Наконец я выдавил, что по распоряжению шефа только сам Арон Эйлифс вправе, принять деньги.

Фру Ханна Эйлифс долго молча смотрела на меня, взвешивая, чего я стою как посыльный редактора Вальтоура, и наконец сказала, дернув головой:

— Ладно, тогда вам придется подождать. Муж работает, и я не собираюсь беспокоить его.

Она не предложила мне снять плащ и повесить его вместе со шляпой на вешалку. Вместо этого она с недовольным видом открыла дверь в комнату и знаком пригласила меня войти. Убранство комнаты удивило меня. Первое, что бросилось в глаза, были белые холщовые мешки разной величины. Надписи на них показались мне знакомыми: мешки были из-под пшеницы и овса. Дело в том, что моя бабушка использовала такие мешки на простыни и наволочки. А отпечатанное темно-синими буквами название заморского города ЛИВЕРПУЛЬ напомнило мне о Кристин, даже в сердце кольнуло. Фру Ханна Эйлифс вошла следом за мной в комнату и, наклонившись, подняла мешок с названием общеизвестной фирмы: «Джозеф Рэше Лимитед». Что же скрывалось под мешком? Весьма изысканное кресло, к тому же, насколько я мог судить, совершенно новое.

— Присаживайтесь. — Она холодно указала мне на кресло и ушла, по-видимому на кухню, оставив дверь открытой.

Кругом было тихо. Кресло оказалось удобное, но все же меня преследовало чувство, будто за мною тайком подглядывают. Диван и журнальный столик, думал я, глядя на самый большой мешок. Я уже догадался, что на всю мебель были надеты мешки хлебного короля Джозефа. Запах, ударивший в нос в передней, сильно ощущался и в комнате, но здесь к нему примешивался еще один запах — запах нафталина.

Робею? Перед чем?

Я отважился оторвать взгляд от этой замаскированной мебели, ревностно охраняемой как от солнечных лучей, так и от пылинок, и насчитал на подоконнике четыре ухоженных цветка, да еще какое-то вьющееся растение, зеленой змеей взобравшееся по окну на карниз. Картины на стенах вызвали у меня сильное удивление: три из них принадлежали кисти всеми уважаемых маститых живописцев, две другие были написаны молодыми художниками, произведения которых одни называли мазней, а другие — шедеврами. Почему-то я меньше всего ожидал увидеть такие сокровища в жилище Арона Эйлифса. Долго смотрел я как завороженный на эти картины, выбранные с большим вкусом и знанием дела. Одна прекраснее другой, сказал я себе, этого у него не отнимешь. Затем я повернулся, чтобы оглядеть комнату, и тотчас же сердце у меня екнуло, как тогда, когда я прочитал на мешке слово ЛИВЕРПУЛЬ. Справа в углу, у занавеси, висела небольшая картина в овальной рамке. Это была вышивка — герань и три серебристые веточки аира. Точно такую же картину я прятал дома в нижнем ящике стола и давно собирался повесить на стену. Разве бабушка не говорила мне в детстве, что покойная мать сама сделала рисунок, потом вышила его, а рамку купила в магазине Сигюрвальди Никюлауссона? Нет, вероятно, я что-то перепутал — или тут какое-то недоразумение. Скорее всего, один экземпляр рисунка купила моя мать. А где-то в другом месте другая рукодельница купила другой экземпляр и такую же рамку, вышила эту картину, и теперь она висела здесь, в комнате Арона Эйлифса, излучая удивительную красоту. Я отошел в угол, чтобы тщательнее рассмотреть вышивку, но тут же вздрогнул от ощущения, что кто-то шевелится совсем рядом, хотя на поверку никого рядом не оказалось. Когда же я, следуя неведомому инстинкту, потянулся рукой к двери справа от меня, за дверью послышался какой-то шорох. В следующий миг дверь открылась, и на пороге появился Арон Эйлифс в красном полосатом халате и коричневых шлепанцах. Запах ладана, дверь в стене, нарядный халат — все это живо напомнило мне мой визит к заведующему Управлением культуры зимой 1940 года.

— Добрый день, добрый день. — Протянув мне руку, Арон Эйлифс приветливо улыбнулся, и мой нос тотчас распознал, что он не отступил от своей теории: поел чеснока. — У вас ко мне дело, Паудль?

Мне показалось, он притворяется. Вряд ли он не знал о моем деле. Я коротко рассказал о расписке и гонораре.

— Вот именно, гонорар, хе-хе! — Арон Эйлифс потирал руки и радовался этому известию, как ребенок. Разумеется, приятно получить заслуженные деньги, но главное — устранен небольшой конфликт, вернее, недоразумение, и снова можно будет печатать в «Светоче» свои самовыражения в стихах и прозе. Он пригласил меня в кабинет.

Встав с кресла, я невольно кивнул на картины и похвалил его вкус.

— Хе-хе, конечно же, они красивые, — сказал Арон Эйлифс. — По крайней мере эти три, кисти наших великих мастеров.

Что касается картин молодых художников, он только пояснил, что это подарки коллег: один — ко дню рождения, а другой — прощальный, когда он в прошлом году решил целиком посвятить себя литературному творчеству. А что до вкуса, то выбрал эти картины его бывший начальник, благороднейший человек Бьярдни Магнуссон, он посоветовал Арону Эйлифсу несколько лет назад купить и картины мастеров, которые уже тогда вдвое поднялись в цене. Правда, кто знает, будет ли в дальнейшем какая выгода от подарков коллег. Но что-то в них, должно быть, есть, раз выбрал их Бьярдни Магнуссон, образованнейший человек, долгое время живший — в большом мире, в Копенгагене.

Меня удивила его реалистическая оценка произведений живописи, составлявшая резкий контраст с его романтической лирикой. Минуту мы оба молчали. Внезапно кто-то кашлянул, не иначе как фру Ханна. Арон Эйлифс тотчас весь подобрался и еще раз попросил меня пройти в кабинет. Однако я не смог удержаться и показал на угол у гардины.

— Эта тоже красивая, вышивка с геранью и аиром.

— Золотые слова, просто чудесная, — закивал Эйлифс. — Это моя женушка принесла с собой в общее хозяйство, когда мы съехались.

Фру Ханна кашлянула громче, и Арон Эйлифс снова предложил мне пройти в кабинет. Там, присев на довольно ветхий стул с гнутой спинкой, я раскрыл портфель и протянул ему документ на подпись.

— Давай поглядим, дорогой Паудль, давай поглядим, — приговаривал он, усаживаясь за старомодный письменный стол, на котором виднелись разноцветные листы бумаги и четыре чернильницы — с черными, красными, синими и зелеными чернилами. Мой взгляд упал на две английские книги — «Тьма над Тибетом» и «В таинственном Тибете», — написаны обе Т. Иллионом. — Сейчас я просмотрю этот документ, — продолжал поэт, надувая щеки. — Впрочем, можно обойтись и без этого, ведь расписку составил Бьярдни Магнуссон, а он порядочный человек.

Где же я видел эти книги Т. Иллиона о Тибете? — подумал я и в следующую минуту вспомнил: зимой 1940 года у заведующего Управлением культуры, когда он обращался с речью к благороднейшему созданию, к девятисотлетней дщери персидского султана Юссадулле, в честь которой был назван популярный капкан для норок, продукция акционерного общества «Персия». Я начал было разглядывать огромный книжный шкаф, читая на корешках названия журналов о метампсихозе, о психологии и здоровой пище, как вдруг Арон Эйлифс вздохнул, обдав меня волной чесночного запаха.

— Тысяча восемьсот шестьдесят, гм, — пробурчал он, рассеянно взял авторучку, подписал документ и протянул его мне. — Ну, Паудль, теперь можно и принять эти кроны.

Я вынимал из портфеля одну пачку денег за другой и укладывал их рядами на письменном столе возле книг о Тибете.

— По-о-жалуйста, — приговаривал я, заикаясь от стыда и чувствуя, как на лбу у меня выступают капли пота. — Может, желаете пересчитать?

Арон Эйлифс кивнул, глядя на деньги без всякой досады, по крайней мере не сердясь.

— Давай поглядим, давай поглядим. — Приступая к подсчету, он взял пачку пятикроновых банкнотов, послюнил указательный палец и начал вполголоса считать: — Один, два, три…

Считать ему было трудно, и скоро он уже так запутался, что толком не знал, на которой сотне и котором десятке остановился. Я предложил свою помощь, но он отказался и позвал:

— Ханночка! Иди сюда!

Жена его словно только и ждала у двери этого приглашения. Мгновенно появившись рядом с нами, она сказала с испугом: