Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли
– Я вовсе не так по-детски легкомыслен, как ты воображаешь, – сказал он с достоинством и скрытым гневом.
– Наоборот, – ответила она, – ты слишком по-взрослому серьезен. Ты не умеешь обращаться с детьми именно потому, что сам ты недостаточно дитя. Ты вроде тех ужасающе взрослых созданий в «Мафусаиле» Бернарда Шоу.
– Гадкий папа! – с раздражающей настойчивостью, как попугай, умеющий говорить только одну фразу, повторил маленький Фил.
Первым побуждением Филипа было выхватить мальчика из объятий матери, отшлепать его за дерзость, выгнать из комнаты, а потом накинуться на Элинор и бурно объясниться с ней. Но привычка к джентльменской сдержанности и страх перед сценами заставили его смирить свой гнев. Вместо того чтобы дать нормальный выход раздражению, он усилием воли еще больше замкнулся в себе. Сохраняя достоинство и пряча в себе невысказанную обиду, он встал и через стеклянную дверь вышел в сад. Элинор следила за его движениями. Первым ее побуждением было побежать за ним, взять его за руку и помириться. Но она тоже сдержала себя. Филип, ковыляя, скрылся из виду. Мальчик продолжал хныкать. Элинор слегка встряхнула его.
– Перестань, Фил, – сказала она почти сердито. – Довольно! Перестань сейчас же!
Двое докторов рассматривали то, что глазу непосвященного могло показаться снимком тайфуна в Сиамском заливе, клубами черного дыма среди облаков или просто чернильной кляксой.
– Исключительно ясный снимок, – сказал юный рентгенолог. – Посмотрите. – Он показал на клуб дыма. – Здесь, у пилоруса, совершенно ясное новообразование. – Он вопросительно и с почтением посмотрел на своего знаменитого коллегу.
Сэр Герберт кивнул.
– Совершенно ясное, – повторил он. Он изрекал, как оракул, и всякому было понятно, что каждое его слово – неоспоримая истина. – Оно не может быть большим. По крайней мере, при отмеченных до сих пор симптомах. Рвоты пока еще не было.
– Рвоты не было? – воскликнул рентгенолог с преувеличенным интересом и удивлением. – Это объясняется, конечно, незначительными размерами опухоли.
– Да, пока она почти не мешает проходу пищи.
– Стоило бы вскрыть брюшную полость, чтобы исследовать подробнее.
Сэр Герберт слегка выпятил губы и с сомнением покачал головой.
– Не забывайте о возрасте пациента.
– Да, разумеется, – поспешно согласился рентгенолог.
– Он старше, чем кажется.
– Да, да. Он очень моложав.
– Мне, пожалуй, пора, – сказал сэр Герберт.
Молодой рентгенолог подскочил к двери, подал ему шляпу и перчатки, самолично проводил его к стоявшему у подъезда «Даймлеру». Вернувшись к столу, он снова взглянул на облачно-серый снимок с черным пятном.
– Удивительно удачно, – с удовлетворением сказал он себе и, перевернув карточку, надписал карандашом на обороте: «Дж. Бидлэйк, эсквайр. Желудок после приема бария. Новообразование у пилоруса, небольшое, но очень ясное. Снимок сделан…» Он взглянул на календарь, поставил дату и вложил снимок в картотеку.
Старый слуга доложил о приходе гостьи и удалился, закрывая за собой дверь мастерской.
– Как поживаете, Джон? – сказала леди Эдвард, направляясь к нему. – Говорят, вы совсем раскисли. Надеюсь, ничего серьезного?
Джон Бидлэйк даже не встал ей навстречу. Он протянул ей руку из глубины кресла, в котором он провел весь день, с ужасом размышляя о болезни и смерти.
– Да что с вами, Джон! – воскликнула леди Эдвард, усаживаясь возле него. – У вас совсем больной вид. В чем дело?
Джон Бидлэйк покачал головой.
– Бог его знает, – сказал он. Разумеется, из туманных объяснений сэра Герберта о «небольшом новообразовании в области пилоруса» он понял все. Разве его сын Морис не умер от этого пять лет тому назад в Калифорнии? Он понял; но говорить об этом он не будет. Если это высказать словами, это станет еще более ужасным, еще более непоправимым. К тому же никогда не следует выражать в словах свое знание о надвигающейся напасти, а не то у судьбы будет, так сказать, модель, по которой она сможет сформировать грядущее событие. Всегда остается какая-то смутная надежда, что, если не назвать по имени надвигающееся несчастье, это несчастье, может быть, не произойдет. Тайны личной религии Джона Бидлэйка были не менее темны и парадоксальны, чем в любой из высмеиваемых им ортодоксальных религий, предусматривающих поклонение персонифицированному богу.
– Но у вас был доктор или нет? – В тоне леди Эдвард слышалось порицание: она знала странное нерасположение, которое ее друг питал к докторам.
– Конечно, был, – раздраженно ответил он, зная, что она знает о его отношении к докторам. – Или, по-вашему, я круглый дурак? Но все они шарлатаны. Я пригласил к себе доктора с титулом «сэр». Вы, может быть, думаете, что он понял больше, чем все остальные? Он просто сказал мне на своем лекарском жаргоне то, что я еще раньше сказал ему своими словами: что у меня что-то неладно в середке. Старый мошенник! – Ненависть к сэру Герберту и ко всем докторам на мгновение оживила его.
– Но все-таки он что-нибудь сказал вам? – настаивала леди Эдвард.
Эти слова снова вызвали в его памяти мысль о «небольшом новообразовании в области пилоруса», о болезни и физическом страдании и медленно подползающей смерти. Ужас и отчаяние снова овладели им.
– Ничего особенного, – пробурчал он, отворачивая лицо.
– Так, может быть, на самом деле ничего серьезного, – попыталась успокоить его леди Эдвард.
– Нет, нет! – Старик воспринял ее легкомысленную надежду на лучшее как личную обиду. Он не хотел отдаваться во власть судьбы, сказав страшную правду. И в то же время он хотел, чтобы к нему относились так, словно правда была уже высказана, чтобы к нему относились с должным состраданием. – Дело плохо. Дело очень плохо, – повторил он.
Он думал о смерти – о смерти, которая в образе новой жизни растет и растет у него в животе, как зародыш в матке. Единственным, что было молодо и активно в его дряхлом теле, единственным, что буйно росло и жило в нем, была смерть.
Кругом по стенам мастерской висели отрывочные воспоминания о жизни Джона Бидлэйка. Два маленьких пейзажа, написанные в садах Пинчио в те дни, когда Рим только что перестал быть владением папы, –
