Альфонс Доде - Письма к отсутствующему

— Хорошо бы поесть омара!

После того, как буживальские часики были заведены, они принялись снова резвиться и куролесить. Сперва их шалости вызывали только смех, но мало-помалу, приучившись слушать их игривый и беспорядочный звон, чинный дом Шванталеров махнул рукой на время и стал проводить его в приятной беспечности. Каждый думал только о развлечениях. Оттого, что часы перепутались, жизнь, казалась такой быстротечной! Все перевернулось вверх дном. К черту проповеди и уроки! Куда заманчивее шум и суета! Мендельсон и Шуберт показались уже пресными. Сменив их на «Герцогиню Герольштейнскую»[39] и «Фауста наизнанку», барышни бренчали и скакали; у знаменитого профессора голова тоже ходила ходуном, и он не уставал повторять: «Веселитесь, детки, веселитесь!..» На больших часах был поставлен крест. Барышни остановили маятник — он будто бы мешал им спать, и весь дом подчинился причудам безалаберных стрелочек.

Как раз в это время вышел пресловутый «Парадокс по поводу часов». Ради такого события Шванталеры задали бал, совсем непохожий на их прежние чинные и тусклые академические вечера, — нет, блистательный костюмированный бал, где фрау фон Шванталер и ее дочки фигурировали в костюмах буживальских лодочниц — руки голые, юбки до колен, плоские шляпки с яркими лентами. Весь город нн о чем другом не говорил, но это было только началом. Целую зиму Мюнхен, негодуя, наблюдал, как в гостиной почтенного академика любительские спектакли сменяются живыми картинами, ужинами и картами. «Веселитесь, детки, веселитесь! I!»- твердил окончательно сбитый с толку злополучный старик, и вся орава в самом деле веселилась напропалую. Фрау фон Шванталер после шумного успеха в наряде лодочницы проводила все время на Изере, непрерывно меняя рискованные туалеты. Девицы, оставленные дома без присмотра, брали уроки французского языка у пленных гусарских офицеров, интернированных в городе. А часики, с полным основанием чувствуя себя в родной буживальской атмосфере, трезвонили наобум: били восемь, когда стрелки показывали три… Однажды утром вихрь сумасбродного веселья подхватил и унес семейство Шванталеров в Америку, и самые лучшие полотна Тициана из Пинакотеки утекли за океан вместе со своим достославным хранителем.

После бегства Шванталеров в Мюнхене вспыхнуло настоящее поветрие скандальных происшествий. Настоятельница женской обители похитила баритона, ректор института женился на балерине, советник юстиции был уличен в шулерстве, монастырский пансион благородных девиц прикрыли за ночные оргии…

Какие же злые чары таятся порой в невинных предметах! Буживальские часики словно обладали даром волшебства и задались целью околдовать всю Баварию. Куда бы они ни попали, где бы ни прозвучал их легкомысленный звон, всюду он смущал, сбивал с толку умы. Переселяясь с места на место, часики под конец добрались до королевской резиденции. Угадайте, какая партитура постоянно раскрыта с тех пор на рояле ярого вагнерианца, короля Людвига?..[40]

— «Мейстерзингеры»?

— Нет!.. «Белобрюхий тюлень»!

Пусть знают, как пользоваться нашими часами.

Пруссак Белизера

© Перевод С. Ошерова

Вот рассказ, слышанный мною на этой неделе в одном из монмартрских кабачков. Чтобы как следует передать тебе его, мне нужен был бы тот же лексикон жителя парижского предместья, что и у мэтра Белизера, тот же широкий фартук столяра да еще два-три стаканчика доброго монмартрского белого вина, от которого даже марселец может заговорить, как истый парижанин. Тогда я был бы вполне уверен, что и у тебя мурашки побегут по спине, так же как у меня, когда я слушал Белизера, рассказывавшего за столом в кругу приятелей эту мрачную и правдивую историю.

«…Это было назавтра после замирения (Белизер хотел сказать — перемирия). Жена отправила нас вдвоем — меня и малыша — прогуляться в сторону Вильневла-Гаренн: ведь там у нас домишко на берегу, такой дощатый балаган, а мы с самой осады о нем ничего не знали. Мне-то, конечно, не очень хотелось тащить с собой парнишку, я знал, что наверняка встречу пруссаков; раньше я с ними нос к носу не сталкивался, вот и боялся, что может выйти история. Но матери хоть кол на голове теши: иди да иди! Ребенок хоть воздухом подышит! Что верно, то верно, это ему, бедняжке, очень было нужно: пять месяцев плесневел в осаде!..

Ну вот, пошли мы с ним полями. Сами понимаете, до чего мальчонка был доволен, когда увидал, что есть еще деревья и птички, и зашагал по пашне! Ну, а у меня на сердце было вовсе не так легко: слишком много остроконечных касок попадалось на дорогах. От канала до самого острова только они и попадались навстречу. И до чего наглые!.. Приходилось держать себя на вожжах, чтобы кого-нибудь из них не трахнуть… Но особенно меня злость взяла, когда я вошел в Вильнев и увидал, что все наши бедные сады разорены, дома отперты, разграблены, а эти разбойники расположились у нас, перекликаются из окошка в окошко и сушат теплые подштанники на створках наших ставен да на садовых решетках. К счастью, рядом со мной шагал малыш, — каждый раз, как у меня рука чесалась, я глядел на него и думал: «Не горячись, Белизер!.. Осторожней, а то как бы с малым не вышло чего дурного!» Только из-за него я и не наделал глупостей. Тут я понял, почему это мать настаивала, чтобы я взял его с собой.

Наш домишко стоит на самом краю деревни, у берега, последний на правой руке. Очистили его сверху донизу, как и все остальные. Стекла выбиты, внутри ни одной табуретки, только несколько охапок соломы да последняя ножка большого кресла трещит в очаге. Везде пахнет пруссаками, хоть их самих и не видать. И покажись мне, что кто-то шевелится в подполье. У меня там стоит маленький верстак, я на нем по воскресеньям делаю для собственного удовольствия всякие мелкие поделки. Говорю малышу, чтоб обождал, а сам спускаюсь поглядеть.

Только отворил я дверь, слышу: кто-то заворчал, и вот с опилок подымается здоровый детина — вильгельмовский солдат-и идет прямо на меня, глаза выпучил, ругается на чем свет стоит, а я ничего у него понять не могу. Видно, встал с левой ноги, скотина такая. Я еще не успел слова сказать, а он за саблю…

Ну, тут уж кровь бросилась мне в голову. Вся желчь разлилась, что во мне за этот час накопилась… Схватил я упор с верстака и стукнул. Вы, ребята, знаете, у Белизера и всегда-то кулак нелегкий, а в тот день я ударил, как гром господень… С первого же удара мой пруссак стал как шелковый и растянулся во весь рост. Я думал, что я его оглушил. Куда там!.. Пришил я его, ребята, самой крепкой ниткой! Так пришил, что не отдерешь, во как!..

Я за свою жизнь никого не убил, даже жаворонка, и, понимаете, ребята, все-таки как-то чудно мне было глядеть на это тело, которое валялось передо мной… Красивый малый, право! Белобрысый, пушок на подбородке только пробивается и курчавится, как ясеневая стружка. Гляжу на него, а у самого поджилки трясутся. Тем временем малыш наверху соскучился; слышу, кричит что есть мочи: «Папа, папа!»

По улице проходили пруссаки. В окошко подполья видны были их сабли и ножищи. Мне сразу пришло в голову: «Зайдут сюда — все кончено… Убьют малыша!» И тут я перестал трястись. Быстро затолкал пруссака под верстак, навалил сверху досок, стружек, опилок и поднялся к малышу.

— Поди сюда!..

— Что такое, папа? Какой ты бледный!..

— Пошли, пошли!

Говорю вам положа руку на сердце: эти разбойники могли сколько угодно толкать меня, косо смотреть — я не обращал внимания. Мне все казалось, что за нами бегут, кричат.;. Вдруг мне почудилось, будто нас на всем скаку догоняет лошадь. Я думал, упаду, так у меня дух перехватило. Но когда мы прошли мосты, я маленько опомнился. В Сен-Дени было полно народу. Здесь уж было неопасно: в такой толкучке нас не выловить. Тут только я подумал о нашем домишке. Пруссаков станет на то, чтобы поджечь его в отместку, когда они найдут своего товарища. А мой сосед Жако — он в охране рыболовства служил — оставался в деревне один, и я подумал, что ему несдобровать, ежели рядом с его домом найдут убитого солдата. Словом, не очень-то это было красиво — спасать свою шкуру.

Надо было как-нибудь сплавить пруссака… Меня это все больше мучило. Что поделаешь? Я не мог чувствовать себя спокойно, пока пруссак лежал у меня в подвале. У валов я не выдержал.

— Иди дальше один, — говорю я парнишке. — А мне еще нужно в Сен-Дени.

Целую его и иду обратно. Конечно, сердце у меня немножко ныло, а все-таки мне стало легче оттого, что малыша со мной нет.

Когда я вернулся в Внльнев, уже темнело. Сами понимаете, я глядел в оба и пробирался тайком. В деревне все как будто спокойно. Домишко на месте — вон он, еле виден в тумане. На берегу реки черный частокол: у пруссаков идет поверка. Это было как pas кстати: значит, в домике пусто. Пробираюсь вдоль заборов, гляжу: папаша Жако у себя на дворе развешивает сети. Ясное дело, они еще ничего не знают. Вхожу к себе, спускаюсь ощупью… Пруссак все так же лежит под опилками, а две громадные крысы возятся с его каской. Меня оторопь взяла, когда я услыхал, как шевелится его подбородник. На минуту мне показалось, что мертвый воскрес… Да нет, куда там! Голова тяжелая, холодная. Я забился в уголок и стал ждать: я ведь задумал бросить его в Сену, когда все остальные улягутся…