Джон Фолкнер - Утраченная скрипка Страдивари

Это был портрет молодого человека в полный рост, и, еще не успев разглядеть его, я уже знала, что передо мной призрак, являющийся моему брату. Я содрогнулась от ужаса и омерзения, узнав и лицо, и одежду того, кого увидел Джон в плетеном кресле в своей комнате в Оксфорде. Брат настолько точно и выразительно описал его, что ошибки быть не могло — сходство было слишком поразительно. Каждая черта этого красивого правильного лица была мне знакома и в точности соответствовала описанию. Он прямо смотрел на меня карими блестящими глазами, но взгляд их отталкивал, вызывая невольную неприязнь. На тонких губах блуждала чуть заметная усмешка, а лицо покрывала неестественная бледность, так поразившая воображение брата.

Едва прошло первое изумление, как вздох величайшего облегчения вырвался из моей груди — я нашла объяснение вчерашнему происшествию. По всей видимости, яркая молния осветила злополучную картину, и брат, увидев эту фигуру на полотне, принял ее за призрак. Если подобный случай, и в самом деле удивительный, настолько подействовал на Джона, что привел к воспалению мозга, значит, здоровье его было уже серьезно расстроено, и неожиданный испуг окончательно подорвал его силы. Бесспорно, нечто подобное произошло с ним и в ту ночь, когда мы уехали из Оксфорда. Напряжение всех чувств, вызванное вспыхнувшей страстью к Констанции, ослабило его организм, и в воспаленном мозгу родилось видение, показавшееся ему пришельцем с того света. Когда я это поняла, мой дорогой Эдвард, радости моей не было предела, и даже болезнь брата, хотя и серьезная, показалась мне уже не столь страшной, если причиной ее был физический недуг, а не тот гробовой ужас, который вот уже полгода преследовал нас. Слава Богу, среди туч показался просвет. Значит, последние несколько месяцев Джон был нездоров, и болезнь в конце концов поразила мозг. А я вместо того, чтобы весело посмеяться над его фантазиями и развеять их, приняла их всерьез, разделила его тревогу и только усугубила и без того болезненное состояние. Но я недолго предавалась этим отрадным мыслям — одно обстоятельство никак не укладывалось в столь простое объяснение случившегося. Если видение, которое померещилось моему брату в Оксфорде, было всего-навсего порождением его расстроенного воображения, то как могло случиться, что он описал этого человека в точности таким, как изобразил его художник на этом портрете? Джон никогда прежде не бывал в Ройстоне и потому не мог, сам того не подозревая, хранить в памяти этот образ. Но его описание призрака во всех подробностях совпадало с портретом. Оно было столь зримым, что я воочию представляла себе того, кто привиделся ему в сумраке летней ночи. И вот взору моему предстал тот же самый облик: и лицо, и одежда. Это открытие повергло меня в смятение, я не знала, что думать. Приблизившись к картине, я стала внимательно рассматривать ее.

Мужчина на портрете был одет точно так же, как описал Джон: длинный зеленый камзол с золотым шитьем по краям, белый шелковый жилет, расшитый бутонами роз, золотое шитье на карманах, шелковые штаны до колен и большой шейный платок из богатого кружева. Он стоял в непринужденной позе, опираясь левой рукой о невысокий мраморный пьедестал. Черные лакированные башмаки украшали массивные серебряные пряжки. Такие старинные костюмы я видела разве что на маскарадах. На подножии пьедестала было начертано имя художника: «Battoni pinxit, Romae, 1750». С пьедестала, из-под локтя мужчины свисал бумажный свиток с нотами.

Прошло несколько минут, а я все не могла отвести глаз от удивительного портрета. Послышались шаги. Оглянувшись, я увидела Констанцию — она явно искала меня.

— Констанция, — спросила я, — чей это портрет? Прекрасная работа, не правда ли?

— Да, картина великолепная, но, к сожалению, изображен на ней дурной человек. Это Адриан Темпл, один из прежних владельцев Ройстона. Я мало что знаю о нем, но был он несомненно злым и коварным. Спроси у мамы, она знает больше моего. В нашей семье не любят эту картину, хотя написана она превосходно. В детстве меня часто пугали этим портретом, и, вероятно, поэтому он вызывает у меня неприятное чувство, едва ли не отвращение. Странно, но вчера вечером, когда мы сидели здесь с Джоном и сверкнула молния, в ее ослепительном свете фигура на полотне приобрела удивительную отчетливость, казалось, она ожила. И в это мгновение я заметила, что Джон потерял сознание.

Нам обеим было горько вспоминать об этом, и мы предпочли сменить тему:

— Уйдем отсюда, — сказала я, — в галерее очень холодно.

Я больше ни о чем не спрашивала Констанцию, но ее слова произвели на меня огромное впечатление. Меня удивило, что она, так мало зная об Адриане Темпле, прежде всего упомянула, что он был дурным человеком, и созналась, что его портрет внушает ей неприязнь. Я вспомнила, как брат, рассказывая о событиях минувшей ночи, признавался, что в присутствии призрака его не покидало ощущение какого-то невыразимого зла. Вообще эта история начала напоминать мне детскую головоломку, в которой из разрозненных фрагментов нужно сложить некий рисунок. Постепенно мне открывались все новые детали давно минувшего, и я складывала их одну к одной, пока они не образуют единое целое и страшный лик не предстанет передо мной во всем своем уродстве.

Доктор Эмпсон не скрывал от нас, что состояние Джона настолько серьезно, что он не ручается за исход болезни, и сразу же согласился с миссис Темпл, когда она предложила пригласить доктора Доуби, известного врача из Дерби. Доктор Доуби приезжал не один раз, и в конце концов настал день, когда он сообщил нам, что опасность миновала.

Однако врачи не разрешили пока посещать больного и сказали, что даже если все обойдется без осложнений, его можно будет увезти домой только через несколько недель.

Миссис Темпл предложила мне пожить в Ройстоне, пока врачи не решат, что Джон сможет выдержать дорогу, и они с Констанцией уверили меня, что, как ни печальна причина такой задержки, им радостно, что мы сможем не разлучаться.

Состояние брата постепенно улучшалось, и мы, сбросив тяжелый гнет тревоги, уже могли говорить на иные темы, не только о болезни Джона. Однажды я решилась спросить миссис Темпл о портрете. Сказала, что он очень меня заинтересовал и хотелось бы узнать подробнее об Адриане Темпле.

— Милое мое дитя, — ответила миссис Темпл, — лучше тебе не интересоваться им. К великому сожалению, он тоже из рода Темплов. Мне не так уж много известно об этом человеке, но в его жизни было немало такого, что женщине, а тем более девице, не пристало знать. Как гласит семейное предание, природа наградила его необычайными способностями. Жил он главным образом в Италии и Оксфорде и лишь изредка посещал Ройстон. Это Адриан Темпл построил здесь тот большой зал, где мы устраиваем балы. Ему не было еще и двадцати лет, а он уже вел распутный образ жизни, и о нем ходили страшные слухи. К тридцати годам его имя стало притчей во языцех среди добропорядочных и здравомыслящих людей. Повсюду, и в Оксфорде, и в Италии, его сопровождал близкий приятель, некто Джослин, участник всех его гнусных забав, и вот однажды, когда они по обыкновению отправились в Италию, Джослин внезапно покинул своего господина и стал монахом, членом ордена траппистов. Поговаривали, что даже его потрясло какое-то злодейство Адриана Темпла. Видно, не все человеческое в нем погибло, он обрел спасение и вернулся к добродетельной жизни, вырвавшись из бездны порока. Но и покинутый своим сообщником, Адриан не отвратился от зла, а четыре года спустя он пропал без вести. Последний раз его вроде бы видели в Неаполе, скорей всего он умер во время страшной эпидемии чумы, разразившейся в Италии осенью 1752 года. Вот и все, что я могу рассказать тебе об этом человеке. Признаться, я сама знаю не многим более. И вот еще что: он прекрасно играл на скрипке, это было его единственным достоинством. Учился он у самого маэстро Тартини,[8] но даже свой музыкальный дар, если верить преданию, он обратил во зло.

Попросив у миссис Темпл прощение за свою нескромность, я выразила сожаление, что ей пришлось коснуться столь неприятной для нее темы, и поблагодарила ее за то, что она сочла возможным рассказать мне эту историю, весьма заинтересовавшую меня.

— Он был красив собою?

— Такой вопрос можно услышать только от девушки, — улыбнулась в ответ миссис Темпл. — Да, Адриана Темпла считали красавцем. Впрочем, это подтверждает портрет, написанный на закате его молодости. Однако, как говорили, его портила смертельная бледность, она появилась после каких-то опытов — в чем они заключались, никто не знал, да и не пристало нам вникать в подобные дела. У него были карие глаза, лицо немного удлиненной овальной формы, которой так гордятся все в роду Темплов. Иногда мы дразним Констанцию, что она вылитый Адриан.

Так оно и было. Я сразу же вспомнила, что лицо у Констанции действительно своеобразной формы. На мой взгляд, его изысканный овал придавал ее красоте очарование безмятежного покоя; вероятно, не только для меня, но и для Джона в этом и заключалась ее неотразимая привлекательность.