В раю - Пауль Хейзе

— Ганс, мой старый Дедал! — сказал он, протянув Янсену левую руку. — Это ты? С твоей стороны это мило, я рад тебя видеть — невыразимо рад! Ты покинул для меня свой рай. О, если б ты знал… видишь ли, я не должен много болтать… да я бы и не мог, если б и хотел, не то — боже, чего бы только не рассказал я тебе! И ты мне также, не правда ли, старина? Сказать по правде, мы держали себя не совсем так, как бы следовало — мы ничего не знали друг о друге, — у каждого голова была полна своими собственными делами. Теперь же, если б только я мог опять говорить, я рассказал бы тебе все, — ведь ты для меня всегда был и есть тем, чем никто другой никогда не был, исключая одной… исключая одной, да и та…

Шнец шумно встал, подошел к постели и сказал:

— Холодный лед здесь нужнее самой горячей старой дружбы. И теперь довольно!

Он сделал Янсену знак, чтобы тот оставил комнату, не прощаясь с больным, и принялся ухаживать за Феликсом, слова которого становились более и более бессвязными.

Прошло много времени, прежде чем Янсен снова спустился к дамам, которые между тем вели довольно немногосложный разговор с домохозяином. Юлия по лицу своего возлюбленного видела, как сильно его расстроило свидание с больным. Она предложила остаться с Анжеликой в доме Росселя или где-нибудь поблизости, чтобы по возможности облегчить мужчинам уход за больными.

— Оставьте нас здесь, милый господин Россель, — просила она, — где-нибудь поблизости, наверное, найдется для нас комнатка. Анжелика будет срисовывать лесные цветы, я займусь приготовлением перевязок и корпии. Такая бездарная женщина, как я, в подобных случаях неоценима.

Толстяк отклонил все эти предложения и не хотел ничего слышать даже об услугах Янсена. Все, что могут сделать мужчины, на то хватало и прежде их троих. Женские обязанности тоже в хороших руках. Затем Россель начал с жаром описывать неутомимую услужливость и расторопность рыжей Ценз, которая более не показывалась в гостиную, и уверял, что не считает себя вправе обидеть добрую девушку, призвав на помощь кого-нибудь, кроме нее и старой Катти. Таким образом друзья должны были остаться при своих добрых желаниях. Уезжая, они взяли с Росселя обещание, что к ним обратятся немедленно, лишь только представится в этом надобность. Кроме того, Коле обещал извещать их ежедневно о состоянии больного.

Еще об одном зашла речь во время этого посещения! Шнец, сгоряча, под первым впечатлением происшествия, настаивал на том, чтобы заявить о случившемся и предать лодочника-убийцу в руки правосудия. Лодочник шлялся по Штарнбергу точно ничего не случилось, он даже хвастал в каком-то кабаке своим делом и говорил, что недели на две, по всем вероятиям, успокоил молодого барина. Это хладнокровное торжествующее издевательство возмущало поручика, и он охотно проучил бы наглеца, если б не воспротивился Россель — главным образом желая пощадить Ценз, которую в таком случае неминуемо привлекли бы к суду присяжных. Янсен также был против уголовного иска по убеждению в том, что раненый ни в каком случае не был бы согласен на предание суду человека, с которым у него было что-то вроде поединка. Хотя Феликс и не мог признать в лодочнике равного себе по происхождению противника, но тем не менее он счел бы низостью подвергнуть своего врага ради себя наказанию. Коле был одного мнения с Янсеном, а потому было решено не предпринимать ничего в этом деле и предоставить его на произвол судьбы.

Друзья расстались; положение Феликса произвело на всех такое глубокое впечатление, что Анжелика даже забыла передать порученное ей послание. На возвратном пути, усаживаясь в вагон, она нашла в своем кармане письмо баталиста. Ей ничего более не оставалось, как, прибыв в Мюнхенский вокзал, послать письмо это по почте по назначению.

ГЛАВА II

Один из спутников между тем отстал. Само собой разумеется, что Гомо был вместе со своим хозяином у больного. Он совершил переезд не так, как другие ему подобные, которых запирают в низких и узких собачьих отделениях. Так как все служащие при железной дороге знали и уважали Гомо за прекрасный характер, то ему было разрешено поместиться в вагоне вместе с его господином и дамами. На последней станции ему показалось слишком душно. Он выскочил из вагона и в продолжение остального пути держался рядом с поездом, делая громадные прыжки. Но такие усилия были ему уже не по летам; день был жаркий и бедный Гомо плелся за своими хозяевами от Штарнберга до виллы Росселя с опущенной головой и высунутым языком. Войдя в комнату больного, он, при виде раненого Феликса, издал глухой, не то сердитый, не то печальный вой и лег на пол у ног больного.

Когда Янсен собрался уйти, Гомо ничем нельзя было заставить пойти за ним вслед. Он притворился спящим, и так как все давно привыкли смотреть на него как на самостоятельное и рассудительное существо — то его и не тревожили.

Оправившись и отдохнув, Гомо вел себя скромно и с большим тактом, ни от кого не требовал особенного ухода и внимания, как бы сознавая, что для него у хозяев осталось немного времени, и был доволен всем, что выпадало на его долю. Внизу, в кухне, его, без сомнения, баловали бы больше, но он, видимо, считал неприличным покинуть свое место у ложа больного ради более роскошного обеда. Гомо проводил большую часть времени возле пациента, и зачастую Феликс гладил его по спине своей обессилевшей рукой, обращаясь к нему в то же время с ласковыми речами.

По временам Феликс озирал своими блестевшими лихорадочным огнем глазами мастерскую, посматривал на медленно подвигающийся рисунок Коле, благодарно кивал головою кому-нибудь из трех друзей, все еще по очереди исполнявших обязанности сиделки, и впадал затем снова в благотворный сон, произнося по временам имя, которое никто из присутствующих не мог, впрочем, расслышать.

Обладательница этого имени не появлялась уже более в саду. Вместо нее ежедневно приезжал верхом дядя, останавливался у решетки, если кто-нибудь был в саду, в противном же случае слезал и, привязав лошадь, направлялся в дом, чтобы справиться о состоянии больного. Это никому не бросалось в глаза, так как он был старый приятель поручика, и притом же племянница его принимала также участие в прогулке, окончившейся так несчастно для Феликса. Только Ценз, вообще не любившая слишком призадумываться, вывела и на