Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Конечно, он пойти не мог. Нужно так много успеть, дел по горло, занят до самого вечера. Еще к Вальтоуру нужно зайти, он приглашал.

Так мы стояли на теплом ветру и смотрели на «Скаулинн», где свободные художники и поэты, как обычно в это время дня, сидели за кофе, вольные будто птицы, отрешенные от мелкобуржуазной погони за временем; одни обсуждали приключения Хемингуэя, другие разглагольствовали о влиянии новомодной живописи на поэзию. Я же не был свободным художником и ровно через полчаса должен был бы вернуться на работу, даже если б Финнбойи Ингоульфссон и располагал временем. Но ему было так неприятно отказать мне, что я пожалел о скоропалительном приглашении.

— Значит, утром отплываешь? — спросил я наконец, чтобы нарушить неловкое молчание.

Пока не известно, ровно в пять нужно позвонить в Пароходную компанию, там скажут окончательно, но он надеялся, что никаких изменений не произойдет. Понятное дело, время отправления конвоя назначают военные.

Мы смотрели уже не на «Скаулинн», а на мокрый тротуар.

— Наверно, к утру ветер утихнет, — сказал я.

— Наверно.

Мне опять показалось, будто поблекший осенний лист сорвался с ветки. А Финнбойи Ингоульфссон сдвинул рукав, взглянул на блестящие новые часы, покачал головой и виновато улыбнулся.

— Ну ладно, пора прощаться. Хочу заскочить в магазин за зубной щеткой.

Скучал ли я по этому малознакомому человеку? Нередко я ловил себя на том, что невольно вспоминаю, как Финнбойи Ингоульфссон декламировал стихи на концерте весной 1940 года, как он стучал в двери редакции, как здоровался с нами, улыбался, слушал речи шефа, кивал. Наверное, преувеличением было бы говорить, что я прямо-таки скучал, но я до того привязался к этому кроткому, неопытному и во многом загадочному молодому поэту, что чуть ли не постоянно думал о нем, а ведь мы были знакомы не так уж близко, да и тревог у меня хватало — время-то было военное (я не имею в виду те события, из-за которых и сейчас иногда просыпаюсь в кошмарах, ведь они произошли году в 1948-м).

Целым и невредимым Финнбойи добрался до Америки. Через неделю после прибытия в Нью-Йорк он отправил шефу короткое письмо, где сообщал, что все у него в порядке. Немного позже прислал нам, вернее, Вальтоуру, две крошечные статейки о Нью-Йорке; написанные исключительно живо, обе они были опубликованы в «Светоче» на видном месте, с фотографиями автора, статуи Свободы и высочайших в мире небоскребов.

— Вот что нужно парню. Я так и знал, — говорил Вальтоур. — Вот она, закваска! Смотри-ка, талант сразу и раскрылся!

Он предсказывал, что из Финнбойи Ингоульфссона выйдет первоклассный журналист. Когда же мы получили статьи о Вашингтоне, где рассказывалось о знаменитых достопримечательностях столицы, в том числе о конгрессе (Финнбойи удалось побывать даже на бурных дебатах в сенате), Вальтоур прямо заявил, что Финнбойи Ингоульфссон станет журналистом мирового масштаба.

— Чертовски способный парень, такой не пропадет! — говорил он, складывая второе короткое письмо своего подопечного. — Что может быть этой зимой для него полезней, чем занятия где-нибудь в Техасе или Калифорнии? Напомни мне после обеда написать о нем небольшую заметку.

Журналист мирового масштаба? Стыдно сказать, но если б я, сложив ладони, обратился к всевышнему, как часто делал вечерами в детстве, то не стал бы молить господа, чтобы именно это предсказание моего шефа сбылось. Я попросил бы всемогущего бога позаботиться, чтобы поездка в Америку помогла Финнбойи Ингоульфссону развить и укрепить в первую очередь его литературные способности, а уж журналистика в мировом масштабе — дело десятое. Слова о литературе и искусстве, что сорвались тогда с его губ, как сухие листья под порывом мартовского ветра, мало-помалу породили в моей душе убеждение, что отнюдь не интерес к журналистике и газете вынудил Финнбойи с риском для жизни отправиться через Атлантику в разгар военных действий. Во время приступов хандры у меня просто в голове не укладывалось, как вообще в этом подлунном мире можно интересоваться газетным делом… по крайней мере нудными переводами с английского или датского, пустыми анекдотами, чтением корректуры, свинцовыми испарениями и шумом линотипов, грохотом и скрежетом типографии, спорами и пререканиями с наборщиками, которые вечно норовят напиться и плевать хотели на перепутанные строки, не говоря уж об опечатках! Думаю, пример Финнбойи Ингоульфссона, восхищение его мужеством и убеждение, что жизнь в Западном полушарии пойдет на пользу его литературному дару, пробуждали эти приступы тоски. До сих пор помню, как я сравнивал себя с ним. Когда на душе было скверно, я рассуждал примерно так: он оказался на высоте, не побоялся рискнуть жизнью, чтобы набраться опыта и получить образование, а я… если честно, то я душа неприкаянная, сам не знаю, чего хочу, корплю над сомнительными переводами и дурацкой корректурой. Я представлял себе Финнбойи Ингоульфссона: вот он в светлом зале любуется произведениями искусства — древними и современными, вот он на концерте виртуозов слушает музыкальные шедевры, а может, в тишине библиотеки упивается чтением прославленных классиков. Вполне возможно, ему повезет, и он лично познакомится с ними, например с Дос Пассосом, Синклером Льюисом, Максвеллом Андерсоном, О’Нилом, Фолкнером, Стейнбеком или Колдуэллом. А может, случайно встретит великого мастера, легендарного охотника на львов Хемингуэя, заговорит с ним, расспросит о новостях, побеседует в каком-нибудь сверкающем ресторане о литературе и рискованных путешествиях.

А я… кого я случайно встретил весной светлым воскресным вечером, кого расспросил о новостях, с кем в добрый час побеседовал на свежем воздухе? Не с всемирно известным мастером, не с Хемингуэем или Стейнбеком, не с Колдуэллом, а всего-навсего с каким-то Йоуном Гвюдйоунссоном родом из Флоуи, который вырос на мысе Сюдюрнес, женился на старой приятельнице Арона Эйлифса и которому наставил рога вечно пьяный и задиристый здоровяк Торвальдюр Рюноульфссон по прозвищу Досси Рунка. Правда, встреча, о которой идет речь, произошла еще до того, как Финнбойи Ингоульфссон отбыл за океан, впрочем, дата не так уж и важна.

По правде говоря, я едва узнал Йоуна Гвюдйоунссона. Он очень изменился с той мимолетной встречи утром 1940 года, когда началась оккупация, не говоря уж о памятном зимнем вечере, когда он, решив любой ценой отомстить Досси Рунке, требовал, чтобы о его поведении обязательно напечатали в «Светоче», причем жирным шрифтом. Сейчас у моего знакомого не было ни синяка под глазом, ни засаленного пластыря на лбу — вытянув шею, он стоял на углу улицы в выходном костюме, чисто выбритый, с остатками мыльной пены в ушах, с аккуратно подправленной щеточкой усов, в новых высоких ботинках, а вместо берета на голове красовалась шляпа. Я не ожидал увидеть его столь моложавым и статным и вполне мог бы пройти мимо, не поздоровавшись, но тут он вытянул шею и смахнул с усов крошки табака. Знакомые руки, как и раньше, контрастировали с тщедушным телом — огромные, под стать огромным же ступням, будто этому человеку, точно кроту, приходилось все время куда-то прокапываться.

— А? — спросил он в ответ на приветствие, пристально взглянул на меня и, казалось, не узнал. — Что?

Я спросил, не помнит ли он меня, я, мол, из «Светоча» и однажды оказал ему небольшую услугу, написав письмо обидчику, Торвальдюру Рюноульфссону. Выражение его лица тотчас переменилось, чем-то напомнив мне старую Скьяльду, корову, которую я когда-то выгонял из огорода в Грайнитейгюре. Наверное, он опасался, что я потребую какого-нибудь вознаграждения за услугу.

— Ну-у, — протянул он довольно-таки угрюмо и шмыгнул носом. — Помню.

— Помогло тогда?

— Что?

— Тот человек… перестал он вас беспокоить?

— Этот Торвальдюр? Досси, что ли? — Йоун Гвюдйоунссон переступил с ноги на ногу и насторожился. — Он-то отстал. Небось нашел другую.

— Значит, все отлично? — спросил я.

— Что? Отлично? — скривился Йоун Гвюдйоунссон. — Если б не Торопыга, да еще этот, Сьялли.

— Сьялли?

— Ну солдат, — сказал Йоун Гвюдйоунссон так, будто все его знают, а потом добавил, словно пытаясь оправдать английского солдата: — Почем ему было знать, что женщина замужем?

Я пробормотал, что это ужасно, и, наверно, постарался бы ободрить тощего обладателя ветвистых рогов — Йоуна Гвюдйоунссона на пылинке во Вселенной, — будь он по-прежнему несчастным. Но на этот раз мой земной собрат не нуждался в утешениях.

— Мы с Йоуханной, — сказал он, — недавно развелись.

Я сокрушенно вздохнул, хотя ни по виду его, ни по голосу не заметно было, чтобы он принимал случившееся близко к сердцу и хотел поплакаться мне в жилетку.

— Беда с этими бабами, — продолжал он, роясь в карманах. — Взять хотя бы Йоуханну — никак не угомонится. Опять сошлась со старым своим дружком, с поэтом Ароном Эйлифсом.