Михаил Пришвин - Дневники 1914-1917

Почему я не с вами?

22 Октября. Гибель уюта. Нет ничего уютнее мечты о Земле и Воле. Тот, кто сидит на земле, не имеет уюта, а кто оставил землю, вспоминает ее как уют, и его тянет туда.

Ленинский дух революционный сродни духу бюрократическому: то и другое оторвано от жизни и разрушает уют.

Революция для одного заключается в отмене «ты»; а другому — в отмене «вы». Ленин так пропускает это.

Как бюрократы, так и Ленинская революция пропускает нечто совершенно необходимое для жизни человека на земле, одно — во имя уюта, другое — во имя революции; уют и устремление — тут виновато какое-то общее число (перемеривать): личность пропускается. Ленин смешивает личность с уютом, и ему жизнь лица есть мещанство. Если я стану защищать личность у Ленина, то все, кто хочет уюта, бросятся со мной, а потом будет опять предустановленная гармония.

28 Октября. День определения положения. Подавленная злоба сменяется открытым негодованием. «Авантюра, авантюрист!» Оборотный вид авантюры. А кто ее начал? На себя! «Авантюра!»

Первый день страха, и человек, повторяющий: «Ничего не будет, теперь ничего не будет, потом, а теперь ничего не будет».

Шатия — красная гвардия (шапка на затылке, сапоги без подметок). Конец черносотенца:

— Шатия напала на меня, а я им говорю: «Ах вы, шатия проклятая, изменники царю, чем вам царь плох?»

— Большевики побиты!

— Слава Богу, теперь будет царь.

Эксцессы на Невском: выстрелы и собачка рыженькая.

Преступление и народ: теперь «введены в заблуждение». Как заваривается на Невском: митинги, разоружают шатию, стрельба.

Фельдфебель о шатии:

— Он затвор не может закрыть, а я взял и говорю ему: «Винтовка есть оружие (по солдатскому требнику)».

Человек с кружкой и белыми погонами крестом. Не видали ли вы, не встречался ли вам где-нибудь такой человек, изможденный, благородного вида, с белыми погонами крестом и с кружкой, меня этот человек почти что преследует, куда я ни приду, везде он со своей речью, которая начинается: «Товарищи, забудем личные интересы» и кончается: «В данный момент по сему высказанному отрешимся от личных интересов».

Электричество то погаснет, то опять загорается, и когда загорается, по всему дому <раздаются> звонки.

Что произошло — вы не понимаете, что это значит, и вот выходите к людям и вдруг понимаете… Определенно немец, Вильгельм, пришел, когда пришли большевики: они чужого правительства.

Население нашего дома, домовый комитет: фруктовщик черносотенец, корниловка, <Марья Михайловна> монархистка, Ефрос. Ант. и ее «шатия».

Фельдфебель:

— А прочие государства придут усмирять.

29 Октября. Почтальон: «Казаки ночью перерезали красногвардейцев».

Газеты «Новая жизнь» и «Воля Народа» передают противоречивые факты о положении «фронта».

Нехорошо, что сам Керенский распоряжается, довольно звука «Керенский», чтобы всевозможные партии стали на дыбы.

Рано заявлять частичные требования (партийные). Смешно читать в «Новой жизни» об устранении «<чуждого> элемента» при наличии погрома и молчании «буржуазных» газет.

Большевизм рождает бессмысленную вражду одних партий, словесную муть развели большевики, казаки защищают отечество. Значит, и диктовать условия должны победители.

Две господствующие партии боролись с самого начала переворота: социалисты революционеры и социал-демократы. Теперь с. р. имеют претензию использовать поражение большевиков. Значит, не к единению дела, а к новому разложению («А прочие державы»…). Третья возникает сила казаков.

30 Октября. Раньше я не понимал сердцем, почему наши «идейные» старики так ненавидят «Новое время» и как можно так ненавидеть газету. Теперь я совершенно так же ненавижу «Новую Жизнь» и все ее Иудушкино племя [307]. И если так будет продолжаться дальше, то политическая злоба отравит сердце. Вот попробуй теперь сказать, как раньше: «Я стою выше партии!»

Долетел голос в трамвае:

— Кто идет за правду, а кто за деньги.

В Думе устанавливается терпимость к большевикам, значит, слякоть, и Марья Михайловна в отчаянии вопит:

— Я уйду в Жиронду [308].

— В Жиронду, Марья Михайловна, к кадетам!

— В Жиронду!

О Керенском ничего не известно. Грешный человек, желаю, чтобы его убили, и потом войско его создало легенду и пошло по-настоящему, без разговоров. Мы измучены несогласием соглашений, необходимо что-то высшее партий.

Большевики не партия, а дух, порожденный столкновением партий и их словесным бессилием. Против этого духа помрачения должен подняться дух земли и все очистить.

Позор, принятый в Думу через большевиков, должен быть искуплен, иначе нет у нас отечества. А на это чувство гнева отвечают предложением компромисса.

О Москве ходят темные слухи, соседка барышня рассказывает:

— В Кремле засели большевики, а на Воробьевых горах меньшевики.

И время от времени я слышу это повторение:

— А на Воробьевых горах меньшевики.

Хозяйка моя спрашивает, можно ли завтра ехать за мясом: говорят, завтра бой будет.

— Не ездите.

— Да… положение… — И отойдя в кухню: — Хуже губернаторского.

Принесли ужин, и опять:

— А то поехать?

— Лучше не ездите, да там сами увидите.

— Ну, хорошо: будем ждать текущих событий. Хозяйка моя монархистка и так уродлива, что все боятся ее и принимают не то за ведьму, не то за сумасшедшую, и она может смело говорить правду красногвардейцам.

Сбегал на 14 линию к Ремизову. Едва пропустили. Пропуск спрашивают через окошко в железных воротах. Узнали, пропустили вооруженные охотничьими ружьями дежурные домового комитета. Каждый дом — маленькая крепость. Потом из освещенной электричеством квартиры, от самовара и общества давно знакомых милых людей переходишь в ночную тьму — как жутко! Черно, черно, как чернила, и мелкий дождик идет. Редко встретится испуганный, тоже перебегающий к себе человек. Через железные ворота домов иногда долетают голоса дежурных: «У меня шестизарядный, системы…»

Какая ужасная жизнь! «Господи, умили сердца!» — молятся в церквах.

В редакции сегодня сказали, что одну женщину убили за то, что она продавала «Волю Народа», что газету отобрали и жгли на Невском.

Радуешься возвращению домой, и слышу, хозяйка говорит:

— Что день грядущий нам готовит?

— Ничего не узнал: неизвестно. Завтра, вероятно, кончится.

— Ну, тогда я не поеду за мясом, буду ждать текущих событий.

У Ремизова старик Семенов-Тяньшанский по-старчески учительно, как новую им открытую истину говорил:

— Мы находимся во временах Кромвеля и французской 1-й революции, а они хотят ввести пролетарскую республику. Нам нужна революция во имя <свободных> прав личности: то, что провозглашено в манифесте 17-го окября. Социализм — это антипод свободы личности.

Просто сказать, что попали из огня в полымя, от царско-церковного кулака к социалистическому, минуя свободу личности.

И так сейчас множество ученых, философов, художников и всяких мыслящих людей сидят в крепостях своих домов и думают, думают.

А кончится все животной радостью… Фунтик сахару достанется случайно человеку — и то как радуется, воспоминание, как ел при царе, одному воспоминанию радуется.

31 Октября. Не знаю, как называется тот Бог, с которым я, оказывается, всю свою жизнь советовался, к которому прибегал, который вел меня…

Слово о том, как человек, созданный Французской революцией в 1789 году, превратился во время русской смуты, порожденной всемирной войной, опять в состояние обезьяны. Или сказание о том, как доказала Россия, что человек действительно происходит от обезьяны.

Из беседы с Иваном Васильевичем Ефимовым. Горилла поднялась на ноги.

Горилла поднялась за правду.

В трамвайной толпе яростный шел спор, яростно кто-то стоял за правду и называл Керенского вором.

— А думаете, Ленин не украдет? — слабо возразили.

— Не оправдается Ленин, и его туда же!

Потом нельзя было уловить смысла спора, это было рычание. Я протолкался к рычащему за правду и увидел гориллу…

— Насилие…

— Пикни еще и увидишь насилие. Кто-то слабым голосом сказал:

— Товарищи, мы православные!

Горилла не утихла, но полезла куда-то еще яростней.

Мы потом об этом слышанном «Товарищи, мы православные» целый вечер беседовали с Иваном Васильевичем.

«Товарищи» — это одно сочетание, а «православные» — совершенно другое, и так странно казалось, что в этой фразе «Товарищи, мы православные» соединилось столь разнородное, будто между теми и другими кто-то поставил знак сложения: товарищи + православные, а результат сложения — ярость гориллы.

Вот этот вопрос, почему союз трудящихся — товарищи и союз верующих вместе взятые превращают и товарища, и православного в гориллу, мы с Иваном Васильевичем и обсуждали.