Владислав Реймонт - Земля обетованная

Троих тяжело раненных отправили на носилках в больницу, четвертого жена с причитаниями и плачем забрала домой. Оставшегося последним мальчика доктор привел в чувство и распорядился тоже положить на носилки. Но тот, громко плача, ухватился за Анкино платье.

— Пани, не отдавайте меня в больницу! — кричал он. — Ради Бога, не отдавайте!

Напрасно Анка пыталась успокоить его: он весь дрожал и обезумевшими от страха глазами следил за людьми с носилками.

— Ну хорошо, скажи, где живет твоя мать, я велю отвезти тебя к ней и буду навещать тебя.

— У меня нет матери.

— А где же ты живешь?

— Нигде.

— Но где-то ведь ты ночуешь?

— На кирпичном складе у Карчмарека сплю, а утром приезжаю с возчиками на фабрику.

— Что же с ним делать?

— Отправить в больницу, — решительно заявил Высоцкий.

Но парнишку это так испугало, что он уцепился за Анку и снова потерял сознание.

— Пан Яскульский, пускай его перенесут к нам и положат наверху, в той, пустой комнате. — Анка обрадовалась, найдя выход из положения. А когда мальчик пришел в себя, сказала: — Не бойся, ты будешь лежать у нас дома.

Он не ответил и, когда его несли на носилках, не сводил с нее удивленного, обожающего взгляда.

Больного поместили в верхней комнате, и Высоцкий, осмотрев его, установил, что у него сломано три ребра.

Больше никаких событий в этот день не произошло.

Вечером во время ужина, на котором из посторонних был только Мориц, Анка встала из-за стола, чтобы проведать больного; у него был жар, и он бредил. Отсутствовала она довольно долго, а когда вернулась и стала разливать чай, у нее от волнения дрожали руки. Она хотела рассказать о больном мальчике Каролю, но тот опередил ее.

— Что за странные у вас причуды: размещать в доме больных, — тихо с ударением проговорил он.

— А что же мне было делать? В больницу ехать он боялся, ни родных, ни крова у него нет… Ночевал на кирпичном складе…

— Во всяком случае не превращать наш дом в больницу для бродяг.

— Но ведь несчастье случилось с ним на твоей фабрике…

— Он не задаром работает, — сердито сказал Кароль.

Анка посмотрела на него с удивлением.

— Вы это серьезно говорите? Значит, по-вашему, надо было бросить его на произвол судьбы или отправить в больницу, при одном упоминании о которой он терял сознание.

— Вы склонны принимать близко к сердцу самые заурядные вещи. Это, конечно, похвально, но совершенно бесполезно.

— Смотря по тому, как относиться к человеческому горю.

— Поверьте, я тоже не какой-нибудь бесчувственный чурбан. Но не могу же я проливать слезы над каждым калекой, хромым псом, увядшим цветочком или бездыханным мотыльком, — сказал он, глядя на нее с нескрываемой злостью.

— У него сломано три ребра, разбита голова, и он харкает кровью. И сравнение с увядшим цветочком или бездыханным мотыльком совершенно неуместно. Он страдает…

— Ну и пускай околевает! — резко бросил Кароль, задетый ее высокомерным тоном.

— У вас никакой жалости нет, — укоризненно прошептала Анка.

— Нет, жалость у меня есть, но филантропией заниматься мне недосуг, — сказал он и прибавил: — Что же вы остальных не распорядились перенести к нам в дом?

— В этом не было надобности, в противном случае я именно так и поступила бы…

— А жаль, забавное было бы зрелище: лазарет на дому и вы в роли сестры милосердия.

— Оно было бы еще забавней: ведь вы наверняка распорядились бы вышвырнуть их на улицу, — в сердцах сказала она и замолчала.

Глаза ее метали молнии, ноздри раздувались, и чтобы скрыть нервную дрожь, она закусила губы. Не гнев, а скорее горечь испытала она, неожиданно столкнувшись с проявлением такой жестокости. Неужели у него очерствело сердце, и он не сочувствует чужому горю?

Она расстроилась и поглядывала на него с недоумением, даже испугом, а он, избегая ее взгляда, беседовал с отцом и Морицем. Наконец он встал, чтобы идти домой.

— Вы сердитесь на меня? — с виноватым видом засматривая ему в глаза, тихо прошептала она, когда он на прощание целовал ей руку.

— Спокойной ночи! — невозмутимо сказал Кароль и обратился к Морицу: Ну, нам пора! А где Матеуш?

— Мы еще с вечера послали его к тебе на квартиру, — вместо Анки ответил пан Адам, так как она, рассердившись, вышла на веранду.

— Как тут устоять в борьбе с конкурентами, когда дома тебя донимают разными глупостями! — сказал Кароль на улице.

Мориц молчал: он был не в духе.

— Такова женская логика: сегодня она будет проливать слезы над дохлой вороной, а завтра из-за мимолетного увлечения не колеблясь пожертвует семьей, — после небольшой паузы с раздражением продолжал Кароль.

Мориц и на этот раз промолчал.

— Женщины всегда готовы облагодетельствовать человечество ценой своих обязанностей по отношению к близким.

— Меня это мало трогает. Главное, чтобы любовница была красивая, а жена — богатая.

— Ты говоришь банальности.

— А у тебя, судя по твоему настроению, нет денег…

Кароль меланхолически усмехнулся и не стал возражать.

Квартира была освещена, и Матеуш поджидал их с кипящим самоваром.

После приезда Анки Кароль перебрался на старую квартиру, хотя это и было неудобно из-за ее отдаленности от фабрики.

— Вечером заходил пан Горн и оставил на письменном столе записку, — сказал Матеуш.

В записке сообщалось, что сегодня арестовали Гросмана, зятя Грюншпана, по подозрению в поджоге своей фабрики.

Горн извещал об этом, зная, что Мориц ведет с ними дела.

— Мориц, это тебя касается, — обронил Кароль, входя к нему в комнату.

— Пустяки! Можно спать спокойно. Уличить его в поджоге невозможно.

— А ты сам что об этом думаешь?

— Я убежден: он чист, как штука миткаля после отбелки.

— После аппретирования, — уточнил Кароль и закрыл за собой дверь.

В квартире воцарилась тишина.

Кароль, сидя в своей комнате, что-то писал и подсчитывал, Мориц занимался тем же у себя. Макс после смерти матери по вечерам не выходил из дому. И возвратясь после ужина от отца, заваливался на кровать и читал Библию или приглашал двоюродного брата, студента теологии. Они часами беседовали на религиозные темы, причем Макс отчаянно с ним спорил и по малейшему поводу обижался.

Матеуш разносил по комнатам чай и в ожидании поручений дремал в столовой у печки.

— Черт возьми! — выругался Кароль и, отшвырнув перо, заходил по комнате.

Уже несколько дней он испытывал острую нужду в деньгах, а тут еще, как нарочно, срывались сроки поставок. И рабочие испортили станок, введя его в большой расход.

В довершение всего под фундаментом склада показалась вода, и уровень ее был так высок, что пришлось приостановить работы. Но окончательно выбили его из колеи сегодняшнее происшествие на фабрике и размолвка с Анкой; это последнее расстроило его тем сильней, что он чувствовал себя виноватым и потому злился на нее.

Она мешала ему.

— Мориц! — крикнул он из своей комнаты. — Продай оставшийся хлопок: другого выхода нет! Брать деньги у ростовщиков я не намерен.

— А сколько тебе нужно?

— Какого черта ты спрашиваешь, ведь я показывал тебе сегодня счета.

— Я полагал, у тебя имеются наличные для их оплаты.

— У меня нет денег, и к тому же все идет шиворот-навыворот… Уж не заговор ли это? Куда ни сунусь — всюду отказывают в кредите. Даже Карчмарек, и тот потребовал вексель с трехмесячным сроком. Что-то тут не так! Нам вредят намеренно, видя в нас конкурентов… Вложить сорок тысяч наличными в строительство и не довести его до конца?! Не получить еще столько же в кредит, и это в Лодзи, где любой обанкротившийся мошенник, вроде Шмерлинга, строит гигантскую фабрику, не имея ни гроша за душой, где любой еврей, пользуясь кредитом, наживает колоссальные деньги, а я должен брать в долг у ростовщиков.

— Найди компаньона с капиталом или с солидным кредитом. Тебе это будет нетрудно сделать.

— Благодарю покорно! Нет, сам начал строить, сам и закончу или разорюсь! Принять в долю богатого компаньона — значит опять надеть на себя хомут, пойти в кабалу, мучиться ради того, чтобы построить еще одну фабрику по выпуску дешевки. Я хочу иметь прибыльное предприятие, но выпускать барахло не намерен.

— Ты не умеешь считать: то, что ты называешь дешевкой, как раз и приносит самый большой доход.

— А ты считаешь, как лавочник, как Пукер, Грюншпан и прочие ваши фабриканты. Вам на вложенный рубль сейчас же, без промедления, подавай рубль прибыли. Вы не берете в расчет того, что раз обманутый покупатель в другой раз не станет у вас покупать. И вы останетесь на бобах! Дураков нет!

— Чего-чего, а их всегда хватает.

— Ты заблуждаешься. В торговле дело обстоит иначе: с ростом благосостояния растут и потребности. Если в деревне мужик купит жене платок цукеровской фабрики, то перебравшись в город, он будет покупать изделия Грюншпана, а его дети, даже если они чернорабочие, предпочтут мейеровский товар. Большинство покупателей уже уразумело: дешевые вещи в итоге обходятся дороже. И это обстоятельство учли Бухольц, Мейер и Кесслер и наживаются на производстве товаров высокого качества.