Под фригийской звездой - Игорь Неверли

труда» — раскрашивать флажки, вырезать трафареты, — если б Сташек не сумел передать ему ключ! Вся братия сидела бы взаперти, без еды, в темноте, боясь обнаружить свое присутствие голосом или светом — ведь для соседей квартира была пустой, хозяева отсутствовали, наглядным свидетельством чего являлся замок на двери. В конце концов в какой-нибудь выходной пришла бы от своих хозяев мать Сташека и открыла дверь своим ключом…

«Черт его дери, — обругал он мысленно Сташека. — Надо же придумать такое!»

Осторожно заперев комнату, Щенсный спустился во двор, взялся за дышло, выкатил тележку на мостовую — ворота были еще открыты — и поехал дальше по улице Третьего мая, по мосту через Згловенчку и по Торунской до конца, на самую окраину, к «дому на юру», чтобы вызвать товарища Еву Любарт.

— Куда сложить? Здесь под яблоками оба тиража.

Затем надо переночевать у Сташека или у Любартов, рано утром зайти к Олейничаку и варшавским пароходом в десять уехать в Жекуте. Но до этого еще — купить книгу, которую просил Ясенчик. Какая-то новая книга, члены «Вици» в Пшиленке обязательно хотят ее прочесть. Автор не то Качковский, не то Кручковский, а о чем — у Щенсного в кармане бумажка, там записано — о кургане и о хаме, во всяком случае, что-то о хаме[36].

Были ранние сумерки, когда Щенсный вернулся. Солнце только что скрылось, сад был окутан темно-сизым туманом. Истомленные деревья выпрямлялись с дремотным, легчайшим, едва уловимым шуршанием листвы. Они шагали меж деревьев втроем: Владек, Щенсный и Брилек. Владек сообщал новости, а собака путалась в ногах у Щенсного, то кувыркаясь от радости, то грозно рыча, — полоумное животное с раздвоенной личностью.

За Сташека волноваться нечего. Отвезли. Но в Жекуте, рассказывал Владек, с раннего утра приехала полиция и следственная комиссия. Арестовали Камыка с Ясенчиком. Напрасно Ясенчик показывал свою голову, пострадавшую от полицейского приклада, и говорил, что, несмотря на это, он защищал полицейских, буквально спас от смерти. Ничего не помогло — элемент, и все тут. Арестовали также Есёновского за чистку дымоходов без официального разрешения и обоих Рабановских — этих уж совсем неизвестно за что. Учительшу ведь ранили в руку, а учителя не было на месте происшествия — вообще, с тех пор как его отстранили от преподавания за чудо с селитрой, он всего боится, и в этом страхе живет много лет, берясь за любую работу, то в деревне, то в городе, клюет по зернышку, как воробей.

— Но больше всех им нужен Сташек. Этого подстрекателя, говорят, мы достанем хоть из-под земли!

— Ищут?

— Еще бы!

— Пусть ищут на здоровье. Опоздали на целые сутки… А как Веронка?

— Ничего. Вас все время высматривает… — Он помолчал и добавил с иронией: — Веронка эта.

— Что это ты так… сердито?

— А почему вы меня за дурака считаете? Веронка! Я же знаю, что никакая она не Веронка!

Щенсный остановился.

— Откуда ты знаешь?

Он хотел заглянуть Владеку в лицо, но уже было темно.

— Отец как-то жалел Веронку, что она неграмотная. А эта, я смотрю, грамотная! Да еще как! Учительница столько не знает. И вообще — вы что думаете, у меня глаз нету? Зачем было от меня таиться?

В голосе парня звучала горькая обида:

— Вы мне не доверяете, я вижу…

Щенсный положил руку ему на плечо.

— Вовсе нет, Владек. Ты просто молод еще, не хотелось впутывать тебя в эти дела. Но теперь — ладно, не будем таиться… Мы обо всем поговорим, но сначала мне надо выспаться. Ведь в двенадцать я должен тебя сменить, правда? То-то и оно.

Владек ушел в глубь сада, постукивая палкой, а Щенсный свернул к дому.

В окне кто-то стоял — так ему показалось, — а когда он на пороге провел сапогами по деревянной решетке (Магда добилась-таки, чтоб вытирали ноги), внутри зажегся свет. Значит, Владек сказал правду: высматривала!

— Заходил кто-нибудь? — спросил Щенсный с порога.

Магда, прикрутив фитиль, подняла лампу над головой, чтобы лучше его разглядеть. — Нет, никто не заходил.

— А Владек — ты слышала? — знает.

— Еще что?

— Ну, знает, что ты не Веронка.

— Еще что скажешь, позволь полюбопытствовать? Ты входишь, не здороваясь, разговариваешь, будто и не уезжал совсем. Так возвращается домой герой моего романа? Плотничий сын, который… и так далее? Фи!

Щенсный подошел к печке, поеживаясь, как от холода, растирая на ходу ладони, вроде бы замерзшие, а в действительности стосковавшиеся, едва сдерживающиеся, чтобы не схватить ее на руки. Как ему хотелось ходить, спрятав лицо в ее волосы, ходить с ней взад и вперед, — хотелось до головокружения.

— Мой герой не отвечает?

— Ты права, так не возвращаются. Но я, видишь ли, не знаю, что такое возвращения, что такое дом… Я уезжал, приезжал, меня не ждали.

— На этот раз тебя ждали, господин мой. «Девушка-красавица ходила из угла в угол, сжимая маленькие, изящные кулачки. В ее жестах сквозила тревога, глаза взволнованно блестели…»

Магда помешала в кастрюльке. Огонь под плитой подмигивал ей сквозь щель конфорки, лицо в его мерцании светилось насмешливой задумчивостью.

— Ну да, сквозила тревога… Но я кучу дел провернул за это время. Сначала с молодежью, потом с литературой…

— Ешь, — перебила Магда, пододвигая ему суп, — можешь есть и рассказывать.

Щенсный сел на пенек и с кастрюлькой на коленях докладывал. Главное — Олейничак дал новый адрес. Им надо перебраться на озеро Луба близ Влоцлавека. Один товарищ, член партии, арендует там пристань на сваях. Вдовец, живет с дочерью. Магда будет ее кузиной.

— А ты?

— Мне велено вернуться во Влоцлавек.

— Когда мы едем?

— Через несколько дней. Первого октября кончается мой договор с Мормулем. Я соберу зимние сорта, рассчитаюсь и погружу на пароход свои ящики. Мне ведь причитается три куба фруктов на зиму.

— Ладно. Где ты выгрузишь Юлиана?

— На пристани в Павловицах. Баюрский примет, а я поеду дальше.

— А что со мной?

— Ты тоже сойдешь в Павловицах. Поедешь на том же пароходе, но от Плоцка — вторым классом. Завтра же поезжай в Плоцк, тебе лучше не задерживаться здесь.

— Нет, завтра я не поеду.

— Почему? Зачем без надобности рисковать?

— Я должна еще написать о событиях в Жекуте. Последнюю листовку: «К крестьянам Пшиленской волости»…

Это было резонно: пусть Юлиан еще раз подаст голос — ответит на ложь, иллюзии и издевательства. Как из полевого орудия перед сменой позиций, последний залп.

— Я должна объяснить членам «Вици», что они на ложном пути. Впрочем, Ясенчик теперь из тюрьмы сам, наверное, видит, можно ли прийти к власти мирно, красиво, не слишком меняя капиталистические порядки… Вкусно?

— Да. По-настоящему вкусно. Ты все же научилась немного стряпать,