Ванда Василевская - Звезды в озере

— Один черт! Попадем в руки мужикам, они нам все равно кишки выпустят — и вам и мне, хоть я и не ношу синего мундирчика. А нарвемся на большевиков, — тогда уж либо они нас, либо мы их… Поручик у нас совсем скис, пусть себе тут остается, а мы двинемся.

— Куда?

Он пожал плечами.

— Прямо, куда глаза глядят. Дорогой сообразим. Чего тут заранее решать, когда ничего, кроме мужицких сплетен, не знаешь? У вас есть с собой карта? Нету? У господина поручика, верно, есть при себе карта, да только Восточной Пруссии или Берлина. А это нам пока ни к чему…

Он усаживался на телегу, ворча и ругаясь. Раненая рука все сильней давала себя чувствовать.

— Вот ведь сукин сын, мерзавец… Стрелять ему охота. Этот уж, видно, пронюхал про большевиков, почву себе подготовляет. Ну, пусть его. Да только у Габриельского прочная шкура, не всякому с ним справиться. Берите-ка, берите вожжи, а то я на несколько дней с кучерским ремеслом — пас… Все тут? Подложите соломы под пулемет, подложите. С ним придется цацкаться, — где нам не справиться, там он свое покажет… Патроны в углу. Ну, господин поручик, до свиданьица! Может, еще где и встретимся, хотя сомневаюсь я.

Забельский не отвечал. Он все еще лежал в траве, глядя снизу на уезжающих. Высокие голенища полицейских сапог, испачканные в пыли и грязи лошадиные хвосты, облепленные пылью колесные спицы. Выше ему смотреть не хотелось. Заскрипели седла, щелкнул бич, завертелись колеса. Они отъехали.

На мгновение Забельскому стало страшно, и он хотел крикнуть, чтобы его подождали. Он испугался, что снова остается один, со всей тяжестью ответственности за своих людей, лишенный той уверенности в себе, которую олицетворял Габриельский.

— Оно и лучше, что нас теперь поменьше, — сказал кто-то рядом.

Не сразу поручик узнал голос Войдыги, который словно ответил на его мысли.

Да, может, это и к лучшему… В конце концов теперь не могло быть и речи о том, чтобы воевать. В этом отношении что десять, что двадцать человек — значения не имеет. Зато после разделения отряда можно замести следы карательной экспедиции, которая теперь казалась поручику немыслимым ужасом, кошмаром, самым худшим из всего пережитого до сих пор. Плакал ребенок — настойчиво, не переставая; невыносимый звук не умолкал ни на минуту. Разве это потому, что тот офицер так сказал? Забельский подумал минуту и сразу понял, что дело не в этом. Весь этот странный поход, нелепая скачка по дорогам, выкрики Габриельского, непрерывная спешка не давали ни на минуту задуматься, поразмыслить. Теперь на сознание обрушилась вся мерзость тех сумасшедших дней, и поручик почувствовал, что он разбит, измучен вконец, неспособен ни к какой мысли, ни к какому движению. Перед ним опять разверзлась бездонная пропасть. Что делать, куда идти? Ведь уже больше ничего нет — одни груды развалин, пожарища, пепелища. А тут готовые на все мужики и идущая с востока армия. Он уже не верил в картонные танки. Это не так, так не может быть. Ему показалось, что он повис в жуткой пустоте над бездной, в которой притаилось неизвестное. Голова закружилась от ужаса.

Войдыга вертелся вокруг него, пытаясь втянуть его в разговор.

— А мы, господин поручик, как? В какую сторону?

Забельский пожал плечами. Капрал уселся возле него на траве и тихим, конфиденциальным тоном сказал:

— Рядовых, говорят, домой отпускают. Вы бы, господин поручик, переоделись, что ли…

— Кто? Кто отпускает? — не понял Забельский.

— Ну… большевики, — пробормотал тот, застенчиво опуская глаза. Забельский изумленно взглянул на капрала, открыл было рот, но ничего не сказал.

— Потому что касательно офицеров неизвестно. Так, может, лучше бы… — пытался разъяснить капрал, но поручик вдруг уткнулся лицом в траву, и капрал увидел, как его спина странно дернулась раз и другой, сотрясаясь от неудержимых рыданий. Капрал смущенно отодвинулся, глядя на сидящих в нескольких шагах солдат: не заметили ли они, что происходит?

Ему было стыдно, словно плакал он сам. Наконец, Войдыга решился:

— Господин поручик! Господин поручик!..

Рыдания унялись, но Забельский продолжал лежать, не поднимая головы.

Глава II

В Ольшинах долго ни о чем не знали. О войне говорили столько времени, что в конце концов все перестали в нее верить. Приходили вести из местечек — из Влук, из Синиц, из Паленчиц; сперва к ним прислушивались со страхом и интересом, но когда прошел месяц, другой, третий, — все махнули рукой.

— Помирятся, небось помирятся!

— А то разве нет? Помирятся…

Никто не поверил даже и тогда, когда в деревню пришли зеленые мобилизационные листки.

В Ольшинах Стефек Плонский торопливо укладывал вещи. Плонская суетилась и ворчала, как всегда, ничуть не веря в войну.

— Маневры, наверно. Нашли тоже время, в самую уборку…

— Хожиняк вам поможет, — неохотно буркнул Стефек.

— Ну, как же, поможет… Очень он обо мне думает. Очень ему интересно. Только бы о себе… Что я? Кому я, старая рухлядь, нужна? Да и доченька рада, что вырвалась из дому, тоже не станет думать…

— Вы же сами хотели, чтобы она вышла за Хожиняка.

— Хотела, хотела… Надо же девушке выйти замуж. А было тут за кого? Не было. Пусть лучше за Хожиняка, чем в девках сидеть… Джемпер возьмешь?

— Зачем? Мундир дадут.

Стефек нагнулся над своими вещами, невольно прислушиваясь к монотонной воркотне матери.

— Оно и лучше, по крайней мере не истреплешь. А то разве ты станешь беречь? Тебе все будто с неба падает…

Плонская сердито смотрела на сына.

— Тоже выдумали. Тут овес косить пора, а они…

Стефек вышел, наконец, из терпенья.

— Я, что ли, виноват? Война!

— Какая там война! Так, выдумки. Я помню, в ту войну всюду приказы расклеивали. Всякий знал, что и как. А тут…

— Повесток пять прислали, — заметил Стефек.

— Ну вот! На всю деревню пять повесток! И это — война? Баловство одно.

Впрочем, так думали все, даже полицейские в Паленчицах.

— Э, надвигается, надвигается, но ведь уже не раз надвигалось, да проходило.

— Боятся, видно, с нами связываться, — догадался Вонтор.

Пьяный, как всегда, комендант Сикора только рукой махнул.

— И дурак же ты, пан Вонтор, ну и дурак!..

— Это почему? — возмутился толстый полицейский.

— Уж не знаю, почему. Таким уж, видно, отец тебя сработал на свое горе. Говорят же, дураков и сеять не надо — сами родятся.

Обиженный Вонтор отправился в корчму излить душу перед инженером Карвовским:

— Наш старик уж совсем того. Водку пьет не переставая. Плохо он кончит.

Инженер торопился домой. Уверившись, что слух о войне просто утка, он быстро попрощался с Вонтором, не ввязываясь в разговор.

Даже бабы не выли, как положено по обычаю, провожая призванных.

— Месяц, полтора, ну, может, три — и обратно…

— И то!

— Другое дело, кабы опять война…

— Э, кому там охота воевать? Давно ли та война была? Мало тогда народ горя хватил?

— Верно!

Евреи в местечках, правда, поговаривали другое, но им никто не верил.

Ольшины, как всегда, жили своей будничной жизнью.

Как всегда, крестьяне выплывали на лов и делились рыбой с паном Карвовским по уговору: третья часть ему, а две трети на продажу — ему же, по назначенной им цене.

Как всегда, бились с нуждой бабы, — и, как всегда, все глаза с ненавистью глядели на пригорок, где белели новенькие доски осадничьего сарая, уже отстроенного после июньского пожара.

День первого сентября обрушился на Ольшины внезапно, как гром с ясного неба.

Ранним утром появились самолеты. Люди выбегали из хат и удивленно глядели вверх. Никогда еще не видели здесь столько самолетов.

— Смотри-ка, смотри, вон еще!

— Четыре, пять… Девять, десять.

— О, и еще!

Дети стояли, засунув в рот пальцы. Словно стрекозы над водой в летнюю пору, по безоблачному небу летели серебристые птицы. Сверкали на солнце светлым металлом, легкие, подвижные, невесомые, парили, плыли по воздуху. И лишь потом донесся далекий гул. Он близился, нарастал, воздух задрожал от него.

— Гляди, как низко!

Самолеты пронеслись над деревней, спугнув ворон, которые, тяжело взметнувшись, перелетали с дерева на дерево.

— Куда это они летят?

— На Синицы…

— На Влуки…

В воздухе еще слышалось дробное стрекотание, когда издали — откуда-то со стороны Влук, Синиц — вдруг донесся глухой, долгий грохот. Паручиха с криком выбежала на дорогу:

— Ой, люди добрые, что это?

— Никак гром?

— Какой там гром!..

Протяжный грохот раздался снова. А мгновение спустя задрожал, завыл воздух, — это возвращались серебристые птицы. Они плыли низко, освещенные солнцем. Проплыли и скрылись за лесом, в голубой небесной дали.