Шарль Нодье - Сказки здравомыслящего насмешника

— Всемогущий Господь, нарядивший меня в волчью шкуру, — сказал волк, всхлипывая. — Тебе ведомо, посещают ли мое сердце дурные помыслы! Впрочем, сударь, — продолжил он, доверчиво и почтительно склоняя голову перед Бобовым Даром, — вы вправе распорядиться моей безрадостной жизнью, которую я вверяю вам без страха и сожаления. Я с радостью погибну от вашей руки, если вы согласитесь принести меня в жертву ради искупления тех злодеяний, какими, вне всякого сомнения, запятнал себя мой род; ведь я нежно люблю и бесконечно уважаю вас еще с тех пор, когда, лишь только ваша матушка отлучалась из дому, доставлял себе невинную радость качать вашу колыбель. Вы уже тогда были такой видный да такой пригожий, и с первого взгляда было понятно, что со временем вы станете могущественным и великодушным принцем, каким вы нынче как раз и сделались. Прошу вас лишь об одном: не осуждайте меня прежде, чем услышите мою исповедь, и поверьте, что лапы мои не запятнаны кровью злополучного козьего супруга. Воспитанный в правилах воздержанности и умеренности, коим я хранил верность весь свой волчий век, я в ту пору странствовал по лесу как член миссии, призванной насаждать среди окрестных волчьих племен священные основания нравственности и постепенно, наставлениями и примерами, приуготовлять волков к суровой диете, каковая и является главной целью волчьего совершенствования. Скажу больше, ваша светлость, супруг козы был мне другом; я ценил в нем прекрасные свойства души, и во время наших частых совместных прогулок по лесу наслаждался его беседой, ибо покойный выказывал бездну природного ума и вкуса к наукам. Течение его дней прервала роковая стычка с себе подобными (вы ведь знаете, сколь чувствительно их племя к первенству в роде), и я до сих пор оплакиваю его кончину.

И волк залился слезами — кажется, не менее горючими, чем те, какие проливала коза.

— Но вы шли за мной по пятам, — сказал Бобовый Дар, по-прежнему держа мотыгу наготове.

— Это правда, — отвечал волк самым добродушным тоном, — я шел за вами по пятам в надежде отыскать место, более пригодное для беседы, и там изложить вам плоды моих уединенных размышлений на философические темы. Увы! говорил я себе, если бы его светлость Бобовый Дар, чье доброе имя известно всей округе, пожелал принять участие в той реформе, которую я замыслил, он имел бы прекрасную возможность сделать это прямо сегодня; ручаюсь, это обошлось бы ему всего-навсего в меру отборных бобов, которые он несет на плече; бобы эти были бы поданы за табльдотом волкам, волчицам и волчатам, ведущим зерноядный образ жизни, и тем самым послужили ко спасению бесчисленных поколений коз и их супругов, а также козлят обоего пола[62].

«Это последний из мешков, которыми я могу распоряжаться по своему усмотрению, — подумал Бобовый Дар, — но на что мне бильбоке, рубины и волчок? И что значат детские забавы в сравнении с полезным делом?»

— Вот тебе мера бобов! — воскликнул он, кладя на землю последний из тех мешков, какие матушка велела ему продать, дабы выручить денег себе на развлечения, но по-прежнему не выпуская из рук мотыги. — Это все, что у меня оставалось, — прибавил он, — но я ни о чем не жалею и буду очень признателен тебе, друг волк, если ты употребишь эти бобы на то доброе дело, о котором говорил.

Волк вонзил клыки в мешок и во всю прыть бросился к своему логову.

— О, как быстро вы меня покинули, — сказал Бобовый Дар. — Осмелюсь спросить вас, господин волк, далеко ли мне еще идти до того большого мира, куда послала меня матушка?

— Ты уже давно в нем, — отвечал волк, криво усмехаясь, — и проживи ты хоть тысячу лет, ничего другого ты там не увидишь.

Бобовый Дар продолжил свой путь; груз его уменьшился на три меры бобов, а городские стены, которые он так давно искал глазами, все не показывались и не показывались. Усталость и досада начали было овладевать путником, как вдруг пронзительные крики, доносившиеся с едва заметной боковой тропки, заставили его очнуться. Он бросился на шум.

— Кто тут? — спросил он, сжимая в руке мотыгу. — И кому нужна моя помощь? Отзовитесь, я ничего не вижу.

— Это я, господин Бобовый Дар, Душистая Горошинка, — отвечал чей-то нежный голосок, — я прошу вас выручить меня из того затруднительного положения, в какое я попала; вам это ничего не будет стоить, только захотите.

— Помилуйте, сударыня, когда надобно кому-нибудь помочь, я не привык раздумывать, сколько мне это будет стоить! Вы можете располагать моим состоянием и всем моим добром, исключая те три меры бобов, которые я несу на плече, потому что они принадлежат не мне, а моим родителям, те же, какие принадлежали мне, я только что подарил почтенному филину, святому волку, который проповедует не хуже отшельника, и трогательнейшей из горных коз. И потому у меня не осталось ни единого боба, который я был бы вправе вам отдать.

— Вы смеетесь надо мной, — возразила Душистая Горошинка не без досады. — Кому нужны ваши бобы, сударь? У меня, благодарение Богу, нет никакой нужды в ваших бобах; к моему столу их не подают. Услуга, о которой я вас прошу, состоит в том, чтобы нажать на ручку и поднять откидной верх моей коляски, иначе я здесь задохнусь.

— Я бы охотно это исполнил, сударыня, — воскликнул Бобовый Дар, — если бы только имел честь видеть вашу коляску; но на этой тропинке, которая, кстати, кажется мне не слишком торной, я не вижу и тени коляски. Однако ж я не замедлю ее отыскать, ибо, судя по звуку ваших речей, вы пребываете где-то поблизости.

— Как! — расхохоталась Душистая Горошинка. — Вы не видите моей коляски! Вы же чуть не раздавили ее, когда бежали сюда, как безумный! Она перед вами, любезный Бобовый Дар, ее легко узнать по элегантному виду и некоторому сходству с турецкой горошиной.

«Сходство — это еще мягко сказано, — подумал Бобовый Дар, опускаясь на корточки, — я бы жизнью мог поклясться, что это и есть самая настоящая турецкая горошина».

С первого же взгляда Бобовый Дар заметил, что то была очень большая горошина, круглая, как апельсин, и желтая, как лимон, покоившаяся на четырех крошечных золотых колесах и снабженная дорожной корзиной, сделанной из маленького горохового стручка, зеленого и блестящего, как сафьян.

Бобовый Дар поспешил нажать на ручку, и дверь открылась.

В тот же миг из коляски, словно бальзаминовое семечко, выпорхнула Душистая Горошинка, проворная и веселая. Бобовый Дар застыл от изумления, ибо никогда не видел никого столь прекрасного. В самом деле, у Душистой Горошинки было самое очаровательное личико, какое только может изобразить кисть художника: глаза ее, удлиненные, как миндалинки, фиолетовые, как свеколки, бросали вокруг взгляды острые, как шило, а губки, тонкие и насмешливые, приоткрывались исключительно для того, чтобы обнажить зубы белые, как алебастр, и сверкающие, как эмаль. Коротенькое, довольно свободное платье, усыпанное розовыми огоньками, которые точь-в-точь походили на цветы горошка, доходило лишь до середины точеных ножек, обутых в атласные башмачки и шелковые белые чулки, такие гладкие, как будто их натягивали кабестаном; ножки эти были так прелестны, что невозможно было не позавидовать сапожнику, собственной рукой заключившему их в атласную темницу.

— Что тебя так удивляет? — спросила Душистая Горошинка у Бобового Дара, который, заметим в скобках, имел в ту минуту вид не слишком умный.

Бобовый Дар покраснел, но очень скоро оправился от смущения.

— Меня удивляет, — сказал он, — что прекрасная принцесса, которая не намного ниже меня ростом, могла уместиться в турецкой горошине.

— Вы, Бобовый Дар, напрасно пренебрегаете моей коляской, — возразила Душистая Горошинка. — Когда ее верх открыт, в ней можно путешествовать со всеми удобствами, а моего обер-шталмейстера, моего духовника, моего гувернера, моего секретаря по особым поручениям и двух-трех придворных дам я не взяла с собой по чистой случайности. Я люблю прогуливаться в одиночестве и из-за этой прихоти попала в ту беду, от которой вы меня спасли. Не знаю, доводилось ли вам встречать в свете короля Сверчков, которого легко узнать по черной глянцевой маске, похожей на ту, какую носит Арлекин, по двум прямым подвижным рожкам и по некоей безвкусной симфонии, какою он имеет обыкновение сопровождать все свои речи. Король Сверчков изволил полюбить меня; ему было известно, что нынче день моего совершеннолетия и что принцессы моего рода выходят замуж в десять лет. Следуя обычаю, он поджидал меня на дороге и стал докучать мне адским трезвоном своих громогласных излияний, а я, как всегда, вместо ответа заткнула уши!

— Какое счастье! — сказал Бобовый Дар с восхищением. — Вы не выйдете замуж за короля Сверчков!

— Я не выйду за него, — с достоинством подтвердила Душистая Горошинка. — Мой выбор сделан. Но не успела я объявить о моем решении ужасному Кри-Кри (так зовут этого монарха), как он с такой яростью набросился на мою коляску, словно хотел ее проглотить, и резко опустил откидной верх. «Теперь выходи замуж, бессовестная жеманница! — сказал он. — Выходи замуж, если сможешь и если супруг твой разыщет тебя в этом экипаже! Мне же до твоего королевства и до твоей руки дела не больше, чем до турецкой горошины».