Валерий Замыслов - Иван Болотников Кн.1

Вошла Агата. Поставила на стол вина и закуски.

— Угощайтесь.

Казаки выпили по чарке и вышли на баз. Со всех улиц и переулков тянулись к майдану густые толпы донцов.

— Пошто сполох?

— Зачем собирает атаман?

— О чем будет круг, братцы?

Но никто ничего не ведал, теряясь в догадках. Вскоре казаки запрудили огромный майдан. Мелькали зипуны, кафтаны, чуги, казакины. Многие пришли на площадь без шапок и голые до пояса, но никто не забыл в курене своей сабли. Казак без сабли — бесчестье кругу.

Пришли к майдану и молодые парни-донцы, не принятые еще в казаки. Они толпились в сторонке: быть на кругу им не дозволялось. Их удел — ждать своей поры, когда проявят себя в степи и покажут удаль в злой сече с ордынцами. А сейчас они с любопытством вытягивали шеи и чутко прислушивались к выкрикам с майдана.

В куренях остались одни женщины; они стайками собирались на опустевших базах, ожидая прихода мужей. Ни одной из них нельзя было показаться в казачьем кругу, то было бы великим поруганием всему войску донскому.

Год назад казачка Ориша прибежала на круг за мужем; добралась до самого помоста, где стоял атаман со старшиной; нашла у деревянного возвышения своего казака и потянула за собой с круга.

— Поспеши, Сашко! Кобыла жеребится!

Круг порешил: высечь дерзкую женку арапником, а казака Сашко выдворить с майдана.

Сашко заупрямился, но атаман веско изрек:

— Твоя баба — тебе за неё и ответ держать. Прочь с круга!

— Прочь! — дружно поддержали донцы…

Васильев взошел на помост, за ним поднялись Федька Берсень, Устим Неверков и остальная старшина.

Васильев оглядел гудящий майдан, вскинул над головой атаманскую булаву, и донцы притихли.

— Братья-казаки! Дозвольте слово молвить!

— Гутарь, атаман!

— Дошла в Раздоры худая весть. Хан Казы-Гирей собирается всей ордой выступить из Бахчисарая. Хан жаждет добычи!

Сказал несколько слов и замолчал, шаря глазами по застывшим лицам казаков.

— Далече ли собрался Гирей? — выкрикнул один из донцов.

— К Москве, братья-казаки, — ответил Васильев.

— К Москве? Вот и нехай его Годунов встречает! — зло воскликнул все тот же донец.

— Верна-а-а! — пьяно качаясь, протяжно прокричал другой казак. — Годунов наших собратов на кол сажает. Не пойдем за Годунова!

— Чушь несешь! Не о Годунове сейчас речь, — отделился от старшины Федька Берсень. — Казы-Гирей мимо Раздор не пройдет. Какой же он будет воин, коль позади себя целую вражескую рать оставит? Хреновина! Казы-Гирей не впервой на Русь ходит. Он кинется всей ордой.

— Есаул дело гутарит, — поддержал Берсеня атаман. — Хан зол на Раздоры. Припомните, донцы, сколь раз мы тревожили его кочевья? Сколь табунов у хана отбили? Сколь дувана в улусах взяли?

— Зачем считать, батька? — прервал атамана стоявший подле Болотникова длиннющий полуголый казак с отсеченным ухом. — Поганые на нас ходят бессчетно. Разве мало от них урону? Разве мало станиц они в крови потопили?

— Немало, казаки, — мотнул головой Васильев. — Немало мы лиха от поганых натерпелись. А ноне новое лихо идет. Пятнадцать туменов собрал Казы-Гирей в Бахчисарае. Как будем татар встречать, донцы?

— А сам-то как мекаешь, атаман? — вопросил Григорий Солома.

— Погутарили мы со старшиной. В поле выходить не будем, не устоять нам противу всего ханского войска. Соберем станицы в Раздоры и примем осаду.

— Выдюжим ли, батька?

— Выдюжим, донцы. Крепость добрая, отсидимся. А там, глядишь, и засечная рать поспеет. Тогда ударим вкупе и наломаем бока поганым. Так ли, донцы?

— Так, атаман!

— Кличь станицы в Раздоры!

— Примем осаду!

Васильев постоял, послушал и ударил булавой по красному перильцу.

— Так и порешим, донцы!

Атаман и старшина начали было сходить с помоста, но их остановил громкий возглас казака, прискакавшего к майдану от Засечных ворот:

— Погодь, батька! Царев посол-боярин в гости прибыл. До тебя, батька, просится!

Васильев приказал:

— Проводи боярина в мой курень.

Федька Берсень недовольно глянул на атамана и вновь взбежал на помост.

— Пошто в курень? А не лучше ли здесь послушать царева боярина? На круг его, донцы!

— На круг! — дружно воскликнули казаки.

По лицу атамана пробежала тень: хотелось погутарить с послом с глазу на глаз. Но теперь уже поздно, против круга не попрешь.

— Сюда боярина!

Вскоре к майдану подъехал посольский поезд — крытый возок и несколько груженых подвод в окружении полусотни стрельцов в голубых кафтанах. Из возка сошел на землю царев посол в долгополой бархатной ферязи. То был московский боярин Илья Митрофаныч Куракин — полнотелый, среднего роста, с крупным мясистым носом. Приосанился, посмотрел на казаков без опаски.

— Где тут ваш атаман?

— Я Атаман, — дурашливо подбоченился Секира и, выпятив грудь колесом, покручивая черный ус, шагнул к боярину.

— Рожей не вышел, — буркнул Куракин.

— А чем моя рожа плоха?

— Холопья твоя рожа. Не мельтеши!

Глаза Секиры сердито блеснули.

— Угадал, боярин, холопья. Когда-то у князя Масальского на конюшне навоз месил. А ноне вот казак, и шапку перед тобой не ломаю. Кланяйся мне!

— Прочь, смерд! — ощерился Куракин. — Прочь, голь перекатная!

— Братцы! — вскинулся Секира. — Боярин нас смердами лает! Собьем спесь с боярина!

Казаки озлились, тесно огрудили Куракина. Секира подскочил к боярину и сорвал с его головы высокую горлатную шапку: напялил на себя и вновь подбоченился.

Куракин весь так и зашелся от неслыханного оскорбления.

— Рвань!.. В железа пса!

— Казака в железа?

Секира сверкнул перед лицом Куракина саблей.

— Стрельцы! — взревел боярин.

Стрельцы заслонили Куракина, замахали бердышами. И быть бы кровопролитию, да атаман не позволил. Перекрывая шум, закричал:

— Стойте, донцы! Останьте! Послов не трогают! Дорогу боярину!

Казаки нехотя расступились; пропуская боярина к помосту. Васильев молвил миролюбиво:

— Ты уж прости моё войско, боярин. Горячий народец.

— Не прощу! — затряс посохом Куракин. — Не токмо мне — государю хула и поруха. То воровство!

— Здесь те не Москва, боярин. Не ершись, — спокойно, но веско произнес Федька Берсень.

Куракин глянул на казака, на взбудораженный круг и будто только теперь понял, что он не у себя на Варварке, а в далекой степной крепости с гордой, необузданной казачьей вольницей. И это его несколько остудило.

— Отдайте боярину шапку! — приказал Васильев.

Секира нехотя снял дорогую боярскую шапку, и она, под улюлюканье и насмешливые выкрики донцов, поплыла к помосту.

— Прости, боярин, — вновь промолвил Васильев, возвращая Куракину горлатку.

Тот поперхнулся, побагровел и осерчало нахлобучил шапку. Васильев указал Куракину на помост.

— Прошу, боярин.

Куракин не спеша поднялся перед тысячами устремленных на него усмешливых глаз. Никогда еще боярину не приходилось держать речь перед таким многолюдьем. Площадь кишмя кишит. А лица! Разбойные, наглые, дерзкие, никакого тебе почитания, так и норовят охальным словом обесчестить. Смутьяны!

Вспомнились слова думного дьяка Посольского приказа Андрея Щелкалова:

— Путь твой будет нелегок, Илья Митрофаныч. Нижние казаки на Дону своевольны. Особо не задирайся, но и государеву наказу будь крепок. Не давай Раздорам спуску. Пусть ведают — то земля великого государя, и он на ней бог и судья. Держись атамана Богдана Васильева. Был от него человек. Атаман хочет жить с Москвой в мире и помышляет призвать казаков на службу государю.

«Призовешь таких, — невольно подумалось Куракину. — Крамольник на крамольнике. На дыбе бы всех растянуть. Сам бы кнутом отстегал каждого».

— Гутарь, боярин! — поторопил Берсень.

— Гутарь! — потребовал круг.

Куракин оглянулся на Васильева.

— Придется говорить, боярин. Теперь с круга не отпустят.

Куракин вытянул из-за пазухи бумажный столбец с царскими печатями, сорвал их, развернул грамоту и принялся нараспев читать:

«От царя и великого князя Федора Ивановича, всея великия и малыя и белыя Русии самодержца, в нашу отчину Раздоры низовым донским атаманам…»

— Давно ли Раздоры московской вотчиной стали? — дерзко перебил боярина Федька Берсень. — Нет, вы слышали, донцы?

— Слышали, Федька! Не согласны!

— То казачья земля!

— Брешет посланник! Не мог царь так отписать. То бояре в приказе настрочили!

Чем больше кричали казаки, тем больше наливалось кровью лицо Куракина.

— Замолчите злодеи! На грамоте царевы печати!

Но визгливый голос боярина утонул в недовольном реве вольницы. Атаман с досадой поглядывал на Берсеня.