Зигфрид Обермайер - Под знаком змеи.Клеопатра

Поначалу он держался очень робко, потому что все здесь для него было чужим и непривычным, но постепенно любопытство и новые впечатления захватили его. Он смог даже увидеть царицу и заметил, что считал ее более молодой и красивой. Я подавил свое недовольство:

— Чтобы действительно оценить красоту женщины, тебе надо немного подрасти, стать мужчиной. Пока ты мальчик, ты невольно сравниваешь каждую взрослую женщину со своей матерью, а каждый сын считает, что его мать красивее.

— Но у нее такой длинный нос и толстые губы…

— Оставь все эти замечания при себе, Герофил, и не торопись с приговором.

Мы обошли квартиры, где жила личная охрана, заглянули на конюшни, на псарню и с восхищением осмотрели небольшой зверинец, который устроила царица. Помимо многих редких птиц здесь были также газели, шакалы, черепахи, мангусты и даже старый и почти беззубый лев, который большей частью спал и всегда был настолько сыт, что если случайно, по какому-то недосмотру, одна из газелей оказывалась у него перед носом, он только лениво зевал.

По дороге нам встретился Антоний. Он был в хорошем настроении — тогда, в январе, дела были еще не так плохи. Он по какому-то поводу приехал на несколько дней из своего Тимония.

— А, Олимп, да хранит и покровительствует тебе Асклепий! У тебя новый слуга? Но мне кажется, этот мальчик еще слишком юн. — Он шутя погрозил мне пальцем и продолжил на латыни: — Или тебе на склоне лет захотелось чего-то новенького? Может быть, чтобы подразнить Ирас?

Он громко рассмеялся своим словам и потрепал по щеке моего сына, который, испугавшись, попытался спрятаться за моей спиной.

— Твои предположения ошибочны, император. Это мой сын Герофил. Я решил сделать ему на день рождения подарок и показать Брухейон.

— Ну тогда, — вскричал Антоний, — мои поздравления, молодой человек! У тебя такой прекрасный возраст — вокруг столько всего, чему можно научиться, столько удивительного и интересного.

Он грубо указал на его пенис:

— Когда он зашевелится, в голове у тебя останется только одно: бабы, бабы, бабы. Тебе будет интересно только, как выглядят они без одежды, что у них между ног и как туда добраться. А когда это удастся, тебе захочется повторить это еще и еще раз и чтобы их было как можно больше. А потом…

Малыш слушал императора, широко раскрыв серые глаза. Его взволновало скорее то, что к нему обращается знаменитый Марк Антоний, и он вряд ли понимал, о чем тот говорит.

— Он не понимает, что ты имеешь в виду, император. Будь он немного постарше, у него уши бы покраснели…

— Ты прав, Олимп. В конце концов, я ведь отец четырех сыновей, и мне следовало бы понять это. Ну а ты — кроме этого одного не в состоянии больше никого произвести?

Я ухмыльнулся:

— Служба при дворе не оставляет для этого времени.

— Отговорки! Взгляни на меня!

Он перечислил своих четырех сыновей — конечно, только для того, чтобы покрасоваться перед Герофилом. В парфянской войне этот человек пожертвовал жизнями тридцати тысяч солдат, что не особенно его беспокоило, а теперь он пытался произвести впечатление на восьмилетнего мальчика.

— Антилл, скоро мы отпразднуем его совершеннолетие. Затем на три года младше его Юлий, он живет в Риме, и, конечно, сыновья моей божественной супруги Клеопатры — десятилетний Александр Гелиос и маленький Птолемей — сколько ему сейчас?

Антоний посмотрел на меня вопросительно.

— Он родился во время парфянского похода, следовательно, сейчас ему должно быть четыре года.

— Видишь, Олимп, тебе тоже следовало бы завести еще кого-нибудь, чтобы Герофил рос не один.

— А дочери? Дочерей у тебя нет? — спросил Герофил так тихо, что мы едва услышали его.

Император засмеялся:

— Про них я совсем забыл. У меня их три, и всех зовут Антония.

Герофил удивился:

— Что? Но как же ты их различаешь?

— Они все не похожи друг на друга, и у каждой свой характер, так что их не спутаешь. Приезжай как-нибудь к нам, Герофил. Кем ты хочешь стать? Врачом, как твой отец?

— Императором, как ты! — воскликнул мальчик. — Тогда у меня будет слава и богатство, и все будут меня слушаться.

Антоний стал серьезным.

— Ты так считаешь? — сказал он слегка дрогнувшим голосом. — Но прежде чем станешь императором, да и потом приходится столько вынести. В конце концов спрашиваешь себя…

Недоговорив, он отвязал от пояса кинжал и протянул его Герофилу.

— Если ты действительно станешь солдатом, то носи это оружие на память обо мне. А если не станешь, принеси его в жертву богам и помолись за Марка Антония.

Император резко отвернулся и скрылся за стеной своих рослых телохранителей.

Герофил взял кинжал обеими руками, пробормотав:

— Он… он подарил мне свой кинжал… просто… просто так…

От Салмо все еще не было никаких известий. Я знал, о чем он думает, и не хотел идти на уступки, потому что сам думал так же. Он ждал, пока я приду к нему и попрошу о примирении. Конечно, он был моим слугой, и мне следовало было позвать его и выдумать какое-нибудь наказание. Но друзей не наказывают, и поэтому я просто ждал. Так прошли февраль, март и апрель. В начале мая помощник врача по имени Саломон попросил меня о встрече. Он держался несколько натянуто и выглядел обиженным.

— Досточтимый придворный врач и министр Гиппократ, — сказал он сдавленным голосом, — несколько месяцев назад я подал прошение божественной царице о том, чтобы меня освободили от должности. Ответа на него я до сих пор не получил. Так как я не хочу лишний раз беспокоить царицу, то я просил бы тебя…

— Она поручила это мне, Салмо. Она считает, что мы сами должны все уладить.

Лицо его дернулось, здоровый глаз смотрел куда-то мимо меня, на стену.

— Что тут улаживать…

— Ну не валяй дурака, Салмо! У тебя есть две возможности: или ты остаешься моим другом — тогда я внимательно отнесусь к любому твоему решению, или ты являешься только моим слугой и тогда должен выполнять мои приказания.

Он несколько раз вздохнул и произнес через силу:

— Ну хорошо, я твой друг и хотел бы, чтобы все было как раньше, до того, как ты принудил меня согласиться на эту проклятую должность служителя Гигиеи…

Мы торжественно обнялись и поклялись не оставлять друг друга в это ненадежное время.

В июне исчез Николай из Дамаска, учитель и воспитатель младших сыновей Клеопатры. Сначала нам было непонятно, что могло побудить к этому такого раболепного педанта.

У меня возникли кое-какие подозрения, но я не решался высказать их вслух. Мне вдруг вспомнилась одна сцена в Иерусалиме, когда мы были гостями Ирода и он замышлял, как бы погубить Клеопатру. После того как я сделал вид, что согласен с его планом убийства царицы, он стал необычайно внимателен к Николаю. Рука об руку прогуливались они по тенистым галереям и, казалось, вели оживленную беседу. Бородатый ученый сообщил, что царь очень интересовался греческой и «римской историей и был любознателен, как прилежный ученик.

Царица, всегда недоверчивая, если речь шла об Ироде, строго приказала Николаю передавать ей каждое его слово, однако, судя по всему, Ирод действительно решил воспользоваться случаем и пополнить свои знания по истории.

Но теперь у меня зародилось ужасное подозрение, что Ирод еще тогда предложил ученому перейти к нему на службу. Как я уже сказал, я ни с кем не делился своими подозрениями, но в июле, когда от одного бежавшего центуриона нам стало известно о неудачной попытке Алекса перейти в другую партию, мы узнали также, что Николаю предоставлена при дворе Ирода должность советника и историографа.

Когда император узнал о судьбе своего друга Алекса, он пожелал, чтобы всех предателей постигла такая же участь. Однако, к сожалению, судьба Алекса стала исключением — он просто пытался вести слишком большую игру. Всем остальным смена партии удалась прекрасно. Антоний готов был щедро наградить каждого, кто перешел бы на нашу сторону, но, к сожалению, не было ни одного случая, чтобы кто-то перешел к нам от Октавия.

Так мы сидели в Александрии, точно курицы в корзинке, и каждый смутно сознавал, что она откроется, лишь когда нас будет ожидать бойня.

Только Ирас, казалось, почти не волновало все это. Как-то вечером мы сидели на террасе моего дома и смотрели на исчезающее в сумерках море. Вдруг облака разошлись, как будто раздвинулся занавес, и на небесной сцене показалась серебристая голова богини Селены.

— Привет тебе, о дочь Гипериона и Тейи, супруга Гелиоса! Ты останешься и после того, как нас уже не будет, ибо мы смертны, а ты вечна… — произнес я торжественно. Я сказал это безо всякой задней мысли, но Ирас разгневалась.

— Я не могу больше слушать эти вечные разговоры о смерти и гибели! Но вы, мужчины, все одинаковы — от императора до привратника. Каждый стонет и жалуется, говорит о приближающемся несчастье и оплакивает свою судьбу. «Товарищество смерти», которое основал Антоний, все пополняется. На своих пышных и пьяных симпосиях эти мужчины упиваются собственной гибелью. Они жалуются на неумолимость Мойр и изменчивость Тихе — и, мне кажется, это еще доставляет им удовольствие! Лучше бы они подумали над тем, как предотвратить эту катастрофу!