Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Но ты прекрасно прочитала. Я… я и не знал, что ты можешь.

— Я тоже, сказала она.

— Где ты научилась, читать по-немецки?

— Прямо сейчас, ответила она.

— Ты ничего не поняла?

— Ни слова, ответила она. — Это очень красиво.

— Я учился по этой книге, сказал он, забирая книгу у нее, и уставился на обложку. — Die Brüder Grimm[112]… Вернул. — Сказать, что они значат, слова?

В ответ она улыбнулась.

— «В стародавние времена, когда заклятья еще помогали, жил-был на свете король; все дочери были у него красавицы, но самая младшая была так прекрасна…»

Ее губы следовали за его голосом по странице, — aber die jüngste war so schôn, dass die Sonne selber…

— «Что даже солнце…»{160} Он стоял над ней, глядя на ее плечо, и осекся. — Подожди, сказал он. — Ты… у тебя… тебе не надо идти?

— Нет, подняла она вдруг широко распахнутые глаза. — Я здесь.

— Можешь посидеть там минутку? Он показал на дальний стул, подошел к стене, где принялся отодвигать холст за холстом.

Она села, в полуобороте; и ее лицо опустело от любопытства и жизни, бившихся мгновения раньше. Если что и осталось от них, то это взгляд с неуловимой тоской, но без ожидания. Все, что двигалось в комнате, — его глаза, и его рука, касавшаяся карандашом монохрома на запятнанной поверхности гессо, мешкая, стирая линии большим пальцем.

Вдруг она повернулась. — Что это?

— Тихо. Что?

— Это. Ты работал на дереве, а это — холст.

— Лен, сказал он. — Тихо. Повернись. Как было. Как было, черт.

— Когда?

— Вот так. Да, да, сказал он хриплым шепотом. Она молчала — там, за очертаниями, которым соответствовала достаточно, чтобы без умысла, без ведома показать их в мимолетном отражении. Прошло какое-то время. С каждым движением форма под его рукой обретала реальность, исключая их обоих, лишая их слова содержания, если бы они заговорили, а дыхание — той бренной детали отмеряемой жизни до самого конца; но реальность оставила их, его движения — лишь подтверждения этого присутствия, которое проецировало Эсме в форме, что оно налагало, в линиях, что диктовало, и цветах, что принимало, — и акцидентах плоти, что презирало.

— Натяни ткань, сказал он. — Туда, натяни туда, повыше. Только тот угол.

Она повернулась, так же быстро, как ткань упала и изломилась. Его глаза были чем-то зафиксированным и прищуренным, словно против сильного цвета. — По одной части каждый день, воскликнула она со смехом, потому что его рука перестала двигаться. — Так моются, когда нет ванной, по части каждый день, в понедельник — ступни, во вторник — день коленей, в среду — день бедер… Она перестала говорить, спрятала лицо от стыда. Он смотрел не на ее руку или плечо, не на линию кости у глаза, не просто на часть, а на нее.

— Четверг? спросил он с улыбкой со стула, где сидел.

Она встала, сбросив длинную голубую ткань на грязный пол между ними. Подошла и встала над ним. Встала, положив ладонь ему на плече, сжав, склонившись над ним, и ее маленькая грудь излилась к нему, легко нарушая свою форму.

— Это я! Ты пишешь на картине меня!

— Ты так думаешь? спросил он тихо.

— Почему она такая старая? Моя картина такая старая.

— Это этюд. Следующая картина, следующая… вещь, которую я сделаю, это… немного…

— Ты…

— Я…

Она уже обвила его плечи обеими руками; и дыхание, запрещенное формой перед ними, участилось. Он выпрямился и встал, поставил ее на ноги и отвернулся. — На этом все, сказал он. — На сегодня хватит, в точности как говорил всегда. Он убрал запятнанную вещь с мольберта. — Мне нужно поработать над этим, сказал он, подойдя к большой законченной картине, стоявшей на полу почти между ними. — Поможешь поднять?

Она стояла, вперившись в него, словно хотела остановить его движения овладением взгляда.

— Эсме?

Она взялась за второй конец, и они ее подняли. Он снова взял нож.

Kinder- und Hausmàrchen[113] лежал у ее ног — одна из полудюжины книг в подвале. Какая она красивая, уже не я, сказала Эсме, глядя на вытянутую фигуру на картине, — ведь она умерла.

Прозрачные краски над выразительным рисунком и подмалевком зафиксировались во всех прелестях на утвержденных формах, краски добавлялись по отдельности, не смешиваясь на палитре, слой на слой, конструировались изнутри, когда потребность располагала эти лица, опустошенные в идеальном мгновении мимолетного насилия жизни.

Световые пятна вокруг закрытых глаз Девы, на которые Эсме смотрела сейчас, были не матовыми красками на поверхности, а от светлого подмалевка, тронутого ультрамарином.

— Умерла раньше, чем осквернили смерть, сказала она, — осквернили те, кто умирает вокруг теперь, умирает нелепо, без причин, в стыде от того, что разоблачается секрет, так долго таившийся грязный секрет, и они ничего не могут поделать, больше не могут его скрывать — или притворяться, как притворялись всю жизнь, что его не существует. Да, голубой, прелестный голубой свет этой Ее мантии. Как смущены они, покидая нас, выдумывая оправдания и извинения на каждом последнем издыхании, как стыдно нам умирать в одиночестве. Как поразительно будет снова увидеть день — там, где они, где закон запрещает продавать лилии.

Эсме отстранилась, чтобы надеть платье и пальто, и, пройдя по длинной голубой ткани, снова приблизилась к нему сзади, пока он стоял в ярком свете с ножом, подняв его над лицом с закрытыми глазами, находящимся вверху композиции.

— Раньше, чем опозорили смерть, сказала она, глядя, как сдвинулась его рука, — как ты позоришь ее теперь.

Он продолжил работу. Несколько минут не было ни звука, кроме царапанья лезвия. Потом он обернулся, подняв брови в легком удивлении от пустой комнаты, втягивая в ноздри деликатное благоухание, что вернулось и осталось (а недолгий смрад венецианского терпентина впитался и пропал), столь же подтверждая узнавание, сколь вид крови, когда та лилась ручьем каждую пятницу из стигм Франчески де Серроне, кровь с ароматом фиалок.

На дверь, запертую на ключ и на засов, она приколола записку: Не Беспокоить Меня Я Работаю Эсме. Что могло быть хуже, чем случившееся этим утром. Утром она спрятала иглу хорошую серебряную (№ 22) иглу со стеклянным шприцем в черный металлический ящик на стене над раковиной. Кому бы в голову пришло там искать? Кому же, как не человеку в форме. Он вошел с фонариком, чтобы без колебаний пройти мимо Эсме и открыть черный ящик на стене над раковиной. Он посветил внутрь, записал что-то в блокнот, потом достал иглу и протянул ей. — Не кладите сюда ничего, мэм. Счетчик