Сливовое дерево - Эллен Мари Вайсман

отрывала глаз от своих туфель, с горечью осознавая, что воскресное голубое платье все еще висит на ней, как на вешалке. Чтобы спрятать короткие волосы, она обернула голову бабушкиным красным шарфом и крепко завязала его на затылке. А татуированное запястье скрывала, натянув пониже рукав кофты и зажав его в кулаке.

Из-за ремонта первые ряды скамей оставили для службы. Новый священник встал в начале центрального нефа, над головой его возносилась неоштукатуренная, недавно восстановленная стена. В передней части церкви, позади ряда ваз с сиренью, стояло с десяток канделябров из кованого железа. Запах горящих свечей и свежего строительного раствора заглушал аромат сирени, и от этого в зале пахло, как в усыпальнице.

Несколько человек встали со скамей и подошли к Бельцам, кое-кто мягко сказал: «Здравствуй, Кристина» и «Рады видеть, что ты жива-здорова». Другие наскоро ей улыбались и обращались к родителям — обнимали мать, целовали ее в щеку и жали отцу руку. Пожилые мужчины и несколько вернувшихся с войны солдат хватали отца за плечо и похлопывали по спине. Почти все женщины держали дрожащими руками платки у носов и мокрых глаз.

— А мы все еще ждем известий, — всхлипывали некоторые из них.

Kriegswitwen — вдовы войны — хранили молчание.

Семья Бёльц заняла скамью в середине церкви. Кристина оказалась между отцом и матерью. Усевшись, она стала озираться вокруг в поисках знакомых и оторопела, увидев через шесть рядов впереди Кати в переливающемся изумрудном платье, с рассыпанными по плечам огненно-рыжими волосами. В сравнении с ней все остальные казались скучными серыми мышками. Сидевшая рядом мать Кати повернулась помахать Бёльцам. С другой стороны от девушки высилась прямая фигура Штефана с безупречно подстриженными русыми волосами.

Кати изогнулась на своем месте, чтобы посмотреть, кому это улыбается мать. Увидев Кристину, она склонилась к Штефану и что-то прошептала ему на ухо. Голова Штефана медленно повернулась, при этом тело осталось неподвижным, а лицо ничего не выражало. Его чистые голубые глаза уперлись в глаза Кристины, но она выдержала этот взгляд: «Здесь ты ничего мне не сделаешь».

Он отвернулся, и Кристина взглянула на красный отпечаток ногтя на своем запястье, разделивший номер пополам. Она все еще слышала его полный ненависти голос и помнила, как он вывернул ей руку. Девушка поерзала на сиденье. Может, встать и сообщить всем, что он за человек? Вытянув шею, она увидела пожилую женщину, сидевшую рядом со Штефаном. Кристина никогда не встречалась с его матерью, и теперь ей захотелось узнать, как выглядит родительница эсэсовца. Она рассмотрела ее макушку, седые волосы, гладко убранные в заплетенный пучок. Когда женщина медленно повернулась, Кристина подметила пухлые щеки и милую улыбку. «Теперь ты уподобляешься любопытным соседям, — упрекала она себя. — А что ты ожидала увидеть, рога и копыта?»

Это напомнило ей, как она познакомилась со Штефаном, как счастлива была тогда Кати — он учил ее английскому и возил в берлинский театр. Каким образом состоятельный образованный человек превратился в хладнокровного убийцу? При мысли о том, чем угрожал ей Штефан, по телу Кристины пробежал озноб.

Кровь прилила к ее щекам, она села прямо, притворяясь, что скучает, и стала пристально изучать всех незнакомых мужчин в церкви — высматривала тех, других, о которых предупреждал ее Штефан, ища свидетельств. Может, намерение вычислить эсэсовцев по внешнему виду и казалось безумным, но Кристина почему-то была уверена, что не пропустит тех, кто отмечен ореолом зла, похожим на клубившийся вокруг головы ядовитый вонючий газ. Она, бывшая заключенная, точно знала: приблизившись к тому, кто работал в лагере, опознает его по глазам — пустым, тусклым, с червоточиной, — выдающим разложение гнилой душонки.

Двумя рядами позади Штефана и Кати широкоплечий мужчина приобнял маленькую златокудрую женщину, его веснушчатая мясистая рука покоилась на спинке скамьи позади нее. Вероятность номер один, подумала Кристина. Несколькими рядами дальше с другой стороны от прохода устроился, высоко вскинув подбородок, человек с лоснящейся физиономией, по возрасту примерно ровесник ее отца. Вероятность номер два. Кристина боялась дышать. Возможный кандидат номер три сидел в середине — субъект среднего возраста с зализанными назад волосами и кустистыми бровями.

Воздух в церкви отяжелел. У Кристины помутилось в глазах. Ее бледные руки плавали, как бледные рыбы, в синем море юбки.

«Я должна об этом рассказать, — подумала она. — Нужно, чтобы все знали о преступлениях Штефана. Но что, если люди не станут ничего предпринимать? Что, если они не поверят мне? У меня нет доказательств».

Мутти продела руку под локоть Кристины и положила свою ладонь на ее кисть. Кристина решила, что мать заметила ее нервозность — большой палец непроизвольно ходил по цифрам на запястье. Но когда мутти взяла под руку Генриха, сидящего с другой стороны от нее, Кристина поняла, что мама просто счастлива находиться рядом со своими детьми.

Заиграл орган, поначалу робко, словно органист был не уверен в инструменте или в своих способностях. Медленно и осторожно, а затем и крещендо зазвучала музыка, наполняя тихий и гулкий церковный зал. Со времени своего возвращения Кристина не слышала ничего подобного — только омерзительный визгливый вальс, сопровождавший ее ночные кошмары. От могучих прекрасных звуков органа шея девушки задрожала, а в глазах вскипели слезы. В последний раз она посещала кирху в тот день, когда отца призвали на фронт. Казалось, с тех пор прошло сто лет. И Исаак тогда был еще жив. А знай она, какой ужас ждет впереди, что она могла бы изменить?

Кристина посмотрела на заскорузлую руку матери, лежавшую на ее собственной. Каждая мозоль и морщина, каждое пигментное пятно и огрубелость говорили о тяжелой работе, которую выполняют эти руки во имя любви. Мать всегда поступала так, как считала правильным. «И я тоже», — подумала девушка. Но ни любовь, ни усердный труд не могут защитить человека от судьбы. Погруженная в свои мысли, Кристина вздрогнула: деревянные скамьи дружно издали треск, как тысяча ломающихся костей, — прихожане вставали, чтобы исполнить гимн.

Она тоже встала, и отец обнял ее. Он улыбался и крепче прижимал дочь к себе. Затем мягкими несмелыми голосами хор и паства начали петь.

«За что мы с Марией заслужили такие мучения? — размышляла Кристина. — А Штефан тем временем расхаживает как ни в чем не бывало. Может быть, мы случайно согрешили в детстве? Или просто мир катится к своему