Аркадий Савеличев - А. Разумовский: Ночной император

Не успели убраться эти двое, как предстал новоявленный камер-лакей. Истинно солдатского вида пруссак, с огромным подносом в руках, на котором в бивуачном беспорядке громоздились темные и светлые бутылки, куски ветчины, резаной рыбы, соленые огурцы, миска с капустой, бокалы и курительные трубки. Не спрашивая разрешения, этот развязный денщик в чине полковника протопал к столу, заваленному бумагами прежнего царствования, и бухнул поднос на реляции Бутурлина, на указы Сената, на прошения и помилования, так что одна из бутылок свалилась на пол.

— Не правда ли, славный малый? — с восхищением и сам император топнул ботфортом. — Пошел, Ганс, прочь! Сами нальем. Не так ли, граф?

— Ваша правда, ваше императорское величество, — не заставил себя упрашивать Разумовский и тоже подошел к столу.

— Истинно моя. За нового императора, граф! Ха-ха!.. — с неподражаемой безалаберностью налил он водки и поднял свой бокал.

— За ваше императорское величество! — еле успел Разумовский свой бокал поднять.

Доводилось ему пивать и в разгульной дружеской компании, и в дорожной карете, и у охотничьих костров, но не без скатерти же. Не на письмах несчастных ссыльных! Император взгромоздился возле подноса на край стола, и не оставалось ничего другого, как усесться обочь того же расхристанного подноса. Император хватал щепотью то рыбу, то капусту, а руки вытирал первыми попавшимися бумагами. Разумовский, на счастье, успел поднять с полу накидку и теперь пользовался ею как салфеткой.

Весь развал елизаветинского стола был перед глазами. И в помине не было заглядывать в бумаги, но из-под императорской задницы крупные черные буквицы траурно кричали; как было не обратить на них внимания. Там ведь совсем знакомое плакалось: «…Раба Божия Лопухина из Сибирей вопиет: простите, Христа ради, ваше императорское величество! Пощадите несчастную! Дозвольте возвратиться в город вашего батюшки, чтобы припасть к милосердным стопам…»

Дочитать дальше не довелось: император выдернул из-под себя и эту бумагу, вытер руки и бросил на пол. Там уже не одно прошение валялось…

То тетушке было некогда, то племянничку не до того…

— Вы что-то побледнели, граф? — привел его в себя голос императора. — На вас не похоже.

— Хвори, ваше императорское величество, нестроение в делах…

— Дела? Дела! Там еще канцлер Воронцов, говорите? Вот принесла нелегкая! Поэтому я отпускаю вас, граф Алексей Григорьевич. Истинно вовремя вы пришли. У меня и пушки в голове бить перестали! Да я приказал вовсе им замолчать. Разве можно ссориться с моим любимым королем?

— Не будем ни с кем ссориться, ваше императорское величество, — слез со стола Разумовский, поклонился, подняв с пола поднос свой, прикрыл его изрядно помятой накидкой и вышел в приемную.

Канцлер Воронцов поспешил навстречу:

— Я уж думал, вы в Пелым где-то пелымите… Что делали так долго?

— Водку петровскую с императором дули, — без улыбки ответил Разумовский. — На этот раз обошлось… что-то будет дальше?..

Он не успел сделать к выходу и двух шагов, как появился тот же денщик и от дверей выкрикнул:

— Кто тут Воронцов? Приказано — к его императорскому величеству!

Воронцов жалко и покорно оглянулся и ушел вслед за денщиком… или новым секретарем?.. Кто его знает. Времена наступали переменчивые…

Об этом же думал фельдмаршал граф Алексей Григорьевич Разумовский, самолично, без лакея, унося с глаз долой свои собственные регалии.

«Так-то вот, Елизаветушка…» — пожаловался он дворцовой коридорной дорожке, по которой сновали взбаламученные, ошалелые люди.

В тот же день он со всем своим скарбом выехал из деревянного Зимнего дворца, так и не попав, подобно Елизавете, во дворец новый, каменный, которому вместе с ней отдал немало труда.

Ну, да ведь не в Пелым же пелымиться. Высочайшего позволения не требовалось. Свой дом у Аничкова моста — что там, дворец?

Как хорошо, что осенило его в те баснословные времена обзавестись своим домком…

«До ридной хаты!» — с забывшимся придыханием добавил он, отдавая распоряжения слугам.

III

Хуже складывались дела у брата.

Мало, что президент Академии наук, мало, что гетман малороссийский — так еще и командир гвардейского Измайловского полка. Новому императору дела не было до забот научных, не слишком-то заботила и откатившаяся далеко на юг Малороссия, но уж Измайловский полк!.. Не зря же он с малых лет играл в солдатиков, подражая, разумеется, любимому прусскому королю. Сейчас под его рукой солдатики были настоящие. Казаки и калмыки поили своих гривастых степных коней в Одере и Шпрее. Падали ниц Кенигсберг и Берлин. Несокрушимый Кольберг — и тот в день смерти Елизаветы прислал ключи. Но… «Не быть по сему!» — проснулся в «чертушке» дух противоречия. Уже в ночь смерти Елизаветы поскакали фурьеры во все действующие армии, и прежде всего к генералу Румянцеву с приказом: «Остановить всякие враждебные действия против короля прусского!»

Для чего тогда армия?

А все для того — играть в солдатиков! Только не из теста сделанных и самолично раскрашенных. Ражие русские мужики забавляли нового императора. Он приказал сбросить просторные и удобные дедовские кафтаны и одеть всех в мундиры прусского образца. Начал, естественно, с гвардии. Гвардия должна красиво маршировать!

Когда Разумовский приехал к брату — у того не было своего Аничкова дворца, жил в казенной квартире при полку, — то застал не поддающуюся никакому смеху картину. Кирилл Григорьевич, вальяжно располневший в последние годы, со шпагой у бедра и ружьем на плече расхаживал по огромной зале, приспособленной для офицерских пиров, и выделывал своими жирными ногами такие эквилибры, что уму непостижимо. А на диване, возле приставного столика, возлежал прусский капитан. Дымилась огромная трубка. Плескалось вино в серебряном кубке. Нога на ногу, ботфорты что твои гаубицы! И голос, голос, орущий:

— Как нога? Тяни нога! Выше, выше!

Капитан не знал брата-фельдмаршала, а если и знал, так мало ему было дела до него. Он вскочил с дивана и затопал на гетмана:

— Экзерциций не знай! Шагай не умей! Как марш-марш на парад?

Куцый прусский мундир трещал на малороссийских телесах гетмана, ноги выделывали совсем непотребного гопака. Пот лился по осунувшимся щекам. А с дивана:

— Нога не так тяни! Мой капрал лучше тянет!

Кирилл заметил присевшего у дверей брата и с треском бросил на пол ружье:

— Но я-то не капрал! Болван!

Что-то даже присольнее с русской добавкой: «Мать твою!..»

Еще и не здороваясь, Кирилл налил себе вина, выпил, а остаток выплеснул на лицо.

Подбежал слуга с тазом и полотенцем, давая лицо омывать и утирать. Только после того Кирилл и подошел к брату.

— Вот так и живем, — без злости, с чисто хохлацким терпением посетовал.

— Плохо живете, — без прикрас ответил Алексей. — Гони ты этого болвана прочь.

— Не могу. Сегодня опять плац-парад. Я должен идти во главе своего Измайловского полка. Представляешь? Я и ноги-то выше дивана не задирал!

— А я задирал?.. — вроде без причины забеспокоился Алексей — ведь тоже пока еще не в отставке.

Умывшись и передохнув, Кирилл уже посмеялся над своим положением:

— Все князья и графы, все генералы обязаны маршировать во главе своих полков и дивизий. Во всеуслышанье пообещал император: я-де и этого пьяного поросенка, то бишь Бутурлина, как возвернется из Пруссии, под ружье поставлю!

— Неплохо бы, — рассмеялся Алексей, представив старческую тушу первого любовника Елизаветы.

— Тебе смешного?.. Уж на что князь Никита Трубецкой — до самой смерти Елизаветы лежал дома с распухшими ногами, в Сенат даже не ездил. А тут был обут в сапоги со шпорами. Нате! Из особой любви император пожаловал его в подполковники Преображенского полка, в котором сам и был полковником. Бедный Никита Юрьевич! С плаца его унесли на носилках, но ты бы видел, как он тянул подагрическую ножку!.. Император и к нам с тобой любовью воспылал… Гляди, не назначил бы тебя главнокомандующим — вместо Бутурлина!

Кирилл весело смеялся.

— А мне, братец, не до смеха. Он мою отставку не принял… Ну, да ведь я хохол лукавый! Император-то частенько в мой Аничков дом наезжает, попить-поесть. Во хмелю-то авось и выпрошу отставку. В самом деле, не пришлось бы на пару с тобой маршировать… как этот пруссак командует. Геть ты!.. Чай, не много понимает по-русски?

— Слава Богу, нет. Ругай как хошь. Неделю назад вызван из Голштинии. Тоже в любимцах у императора. Вот и обучает меня экзерциции! Раза три-четыре на день. Накрепко сел на шею!

Видя, что капитан посматривает на них с самым раздражительным видом, Кирилл заговорил с ним по-немецки. Хоть речь и крепкая, но ласково, даже заискивающе выходило. Под новый, почтительно поданный бокал.