Паулина Гейдж - Дворец грез

Ближе к вечеру пришла гаремная повитуха, и они с Дисенк уговорили меня сесть в носилки, что были наготове. Я знала, что меня должны отнести в родильную. До детского двора было недалеко, но я почти не сознавала, куда меня несут и зачем. Все было нереальным, будто в полусне: покачивание носилок, мелькание чьих-то рук, помогавших мне выбраться, пустая комната, свет ламп, столпившиеся вокруг служанки; я сознавала только свою боль и беспощадное бремя, от которого тщетно силилось освободиться мое тело.

Я промучилась еще семь часов и наконец, скорчившись на родильном стуле и дрожа от напряжения, с криком вытолкнула своего сына. Я слышала, как он закричал, громко и басовито; в полном изнеможении, чувствуя облегчение, я смотрела, как повитуха омыла его, перерезала пуповину и по традиции положила на ложе из иловых кирпичей. Только тогда я заметила в углу огромную статую Таурт, богини всех рожениц. Она благодушно улыбалась мне, и, когда крик моего ребенка стих, я нашла в себе силы улыбнуться ей в ответ. Все кончилось.

Дисенк помогла мне подняться, и мы вместе вышли к носилкам. Стояла еще глубокая ночь, и этот незнакомый двор показался мне загадочной неизведанной страной. Я сонно опустилась на подушки, но даже не успела как следует устроиться. Носилки тут же остановились, и Дисенк дотронулась до меня.

— Но это не мои комнаты, — озадаченно сказала я.

Она покачала головой:

— Нет, Ту. Обычно роженицы остаются на некоторое время в детском дворе, чтобы присматривать за ребенком и чтобы им самим можно было оказать необходимую помощь после родов.

— Но я не хочу здесь оставаться, — запротестовала я. — Я хочу спать на собственном ложе, Дисенк. Поставь корзину с ребенком в моей спальне!

Ее лицо вытянулось.

— Мне жаль, Ту, но это невозможно. Ты должна следовать традициям.

— К Сету традиции! — взорвалась я, пытаясь выбраться из носилок. Мне отчаянно хотелось поскорее оказаться в своей маленькой безопасной спальне. — Я хочу уйти отсюда, Дисенк! Отведи меня обратно в наш двор!

Но я была слишком слаба, а доброжелательные, но уверенные руки, что удерживали меня, оказались сильнее.

Меня привели в маленькую келью и уложили на узкую кушетку. Рядом с кушеткой горела лампа. Дисенк ушла, но быстро вернулась и вручила мне сопящий сверток. Крохотное личико повернулось к моему телу в поисках соска.

— Ему назначили кормилицу, — сказала Дисенк. — Я сама перетяну тебе грудь, ты пока полюбуйся им. Какой чудесный малыш.

Я рассматривала черты его лица, так сильно напоминавшие черты фараона, что у меня перехватило дыхание. Я хотела бы ненавидеть этот маленький комочек, это существо, что разрушило все мои мечты, но не могла. Я погладила прядку черных волос на темени смешной маленькой головки и вздохнула.

— Принеси мне пива, Дисенк, — попросила я, — Очень хочется пить. И раз уж меня заточили в этой жалкой келье, сходи за косметикой и ароматными маслами. Может быть, я и стала матерью, но еще не умерла.

На следующее утро, когда я наблюдала, как кормилица кормит грудью моего сына, мне принесли свиток. Он был от Гуи. «Моя дорогая Ту, — говорилось в письме. — Если бы я знал, что твои роды ожидаются так скоро, я постарался бы все время быть в пределах досягаемости, чтобы твой посыльный мог всегда застать меня. Простишь ли ты меня? Я думаю о том, что подарить тебе в честь такого замечательного события, и молюсь, чтобы царские астрологи выбрали счастливое имя твоему высокорожденному малышу. Я навещу тебя при первой возможности». И все. Он не объяснил, где он был, но нетрудно было догадаться. По ту сторону стены его не могли найти в вихре празднования.

Следом за не обрадовавшим меня письмом Гуи явился вестник с дворцовыми знаками отличия. Мой ребенок был накормлен и спал у меня на руках. Вестник подошел к кушетке, отвесил глубокий поклон и положил на простыню рядом со мной кожаный мешочек.

— Я принес приветствия и поздравления от Могучего Быка его возлюбленной наложнице госпоже Ту, — официально объявил он. — Владыка благодарит тебя за то, что ты родила ему царственного сына, и желает выразить свою признательность подарком.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его.

— Постой! — приказала я, осторожно положила ребенка на постель и открыла мешочек.

В нем был массивный ножной браслет из золота, усыпанный крупными лунными камнями, луч солнечного света скользнул по ним, превращая их в капли бледно-зеленого масла. Обменяв его, я могла бы купить столько зерна, чтобы четыре года засеивать свои земли в Фаюме, или нанять убийцу, который воткнет нож в дряблую спину Рамзеса. Я взвесила браслет на руке и бросила его обратно в мешочек.

— Держи, — надменно велела я, протянув мешочек пораженному вестнику. — Возвращайся к фараону и скажи, что его подарок не будет принят, если он сам не принесет его. Ступай.

Он торопливо попятился, недоверчиво зажав мешочек в кулаке, а я склонилась над своим малышом. Ресницы его задрожали. Он вытянул пухленькую ручку, аккуратно срыгнул, потом снова погрузился в глубокий сон. Я представляла себе гнев и растерянность царя, когда он услышит мои слова из уст своего вестника, но мне было все равно.

Из-за двери слышался плач младенцев, носились дети, няньки увещевали их громкими голосами. Где-то рядом кричала женщина. Сверху доносилось приглушенное гудение учебного класса, там ученики хором нараспев повторяли урок. В этом дворе гарема жизнь бурлила, не смолкая ни на мгновение, и я уже возненавидела его. Я упала столь же низко, как высоко намеревалась подняться.

Мне доставили обещанный подарок от Гуи; это был фиал из чистейшего хрусталя, в его гранях многократно дробилось мое отражение. Донышко и пробка фиала были из филигранного золота, он был наполнен темно-серыми гранулами, от которых исходил особенный, чуть сладковатый аромат. «Снова я умоляю тебя о милосердии за то, что пренебрегаю тобой, — говорилось в сопроводительном свитке. — Я приобрел этот необычный фиал вместе с его содержимым у сабеян,[85] с которыми обмениваюсь различными снадобьями. Я не знаю, в какой стране он изготовлен. В нем гранулы аравийского ладана, это самое лучшее и самое дорогое из всех благовоний. Вдыхание этого дыма очищает тело и разум. Принимай их в умеренных количествах, Ту, и пребывай в добром здравии».

Я очень огорчилась, что он не сам принес свой драгоценный подарок, долго любовалась и вертела фиал в руках, пытаясь решить, вернуть его или все-таки оставить. В конце концов жадность взяла верх. Так обрабатывать хрусталь не умеет ни один мастер в Египте, без сомнения, это очень ценная вещь.

В положенный срок мне принесли официальный свиток, возвещавший о том, что мой сын будет носить имя Пентауру. Я не знала, плакать или смеяться, потому что Пентауру означало «прекрасный писец» или «великий писатель». Это было имя не для царевича. Царевичи не становятся писцами. Потом я напомнила себе, что царственная кровь в моем малыше смешана с моей собственной кровью, что моя загадочная бабка любила рассказывать истории, мой брат был уважаемым писцом, а я сама с детства страстно хотела открыть волшебную дверь в мир чтения и письма. Очарованность словом всегда была в крови нашей семьи. Пентауру спал в своей корзинке рядом с моей кушеткой, я склонилась над ним, погладила гладкую щечку и тихо произнесла его новое имя. К тому времени, как я стану царицей, он, может быть, действительно станет великим писцом, а если я стану царицей, он все равно будет царевичем.

Дисенк принесла в новую комнату все мои вещи и заветную подушку с секретным содержимым тоже; я постепенно поправлялась и часто сидела, задумчиво глядя на нее. Теперь, когда на мне лежала ответственность за маленькую жизнь, обещание царевича приобрело новую значимость. Мой сын должен вырасти и заявить свои права, данные ему по рождению. Теперь от этого куска папируса зависели две судьбы, и я знала, что, если он затеряется, царевич откажется от данного мне обещания. Ведь я больше не имела никакого влияния на царя.

Но, несмотря ни на что, я еще надеялась вернуть его любовь и к концу мекхира уже чувствовала себя достаточно здоровой, чтобы вернуться в свое жилище. Пришло сообщение от моего смотрителя, где сообщалось о том, что на плодородных ароурах начались посевы и работа движется успешно.

От Паари тоже пришло письмо, полное любви и беспокойства, с новыми извинениями за невозможность принять мое приглашение; в письме еще говорилось о том, что его жена Изис должна родить в один из месяцев шему. Мне хотелось увидеть его, посидеть с ним в тишине сада, выпить вина и предаться воспоминаниям. Возможно, когда-нибудь потом и представится возможность еще раз съездить в Асват, но пока мне предстояло много работать, чтобы восстановить свое положение при дворе.

Так, в один из дней я вызвала смотрителя детского двора и послала его к Хранителю дверей Амоннахту с просьбой о возвращении в прежнее жилище. Два часа спустя Хранитель собственной персоной появился у моих дверей и поклонился. Я обрадовалась ему.