Патрик О'Брайан - Капитан первого ранга

Мимо проплывали знакомые низменные, серые илистые берега; море было стального цвета. Горизонт вдали от берега четко отличался от крапчатого неба. Ветер дул с одного румба от галфвинда, двигаясь по каким-то направляющим. Навстречу шли купцы из Гвинеи, державшие курс на устье Темзы; военный бриг направлялся в Чатам. Помимо них взад-вперед сновали мелкие суда с палубой, защищенной тентом, и питер-боты. Какими жалкими и невзрачными казались они по сравнению с фрегатом!

Дело в том, что капитан Хамонд, джентльмен с научным складом ума, подбирал себе офицеров чрезвычайно тщательно и много лет готовил экипаж. Даже шкафутные матросы могли работать с парусами, брать рифы и стоять на руле; а в первые годы службы он их гонял, устраивая состязания между мачтами по уборке и постановке парусов, заставляя повторять каждый маневр и сочетание маневров до тех пор, пока скорость работы не становилась одинаковой и ее было невозможно улучшить. А сегодня, полные желания поддержать честь корабля, матросы превзошли себя. Они прекрасно отдавали себе в этом отчет и, проходя мимо своего временного капитана, самодовольно поглядывали на него, словно желая сказать: «Вот так-то, парень, знай наших и сожри свою треуголку».

«Как воевать на таком корабле?» — думал Джек Обри. Если бы он встретил какой-нибудь из крупных французских фрегатов, то смог бы юлой вертеться вокруг них. Это так. Но что можно сказать о боевых качествах команды? Несомненно, это моряки, и моряки превосходные. Но не слишком ли они староваты и спокойны? Даже корабельные юнги — солидные, волосатые, грубые на язык парни — были чересчур грузны для того, чтобы работать на бом-брамсель-реях. Кроме того, среди экипажа слишком много темнокожих и желтокожих. Коротышке, стоящему сейчас на руле и не позволяющему кораблю отклониться от курса ни на йоту, ни к чему отращивать себе косичку, когда фрегат придет в Макао. То же самое можно сказать и о Джоне Сатисфакции, Горацио Толстопузом и полудюжине его соплавателей. Проявят ли они себя бойцами? Члены экипажа «Резвого» никогда не участвовали в боях и вылазках, опасность не была для них обыденной частью службы.

Обстоятельства их жизни были совсем иными. Джеку Обри следовало бы заглянуть в шканечный журнал, чтобы выяснить, чем именно они раньше занимались. Его взгляд упал на одну из установленных на квартердеке карронад. Она была выкрашена коричневой краской, и он заметил, что запальное отверстие замазано ею. Из этого орудия давно не стреляли. Надо непременно заглянуть в шканечный журнал, чтобы выяснить, чем занимались матросы фрегата.

Находившийся на подветренном борту мистер Рендолл сообщил Стивену, что у него умерла мать, что дома у них живет черепаха, и он надеется, что она не скучает по нему. Неужели правда, спрашивал он, что китайцы никогда не едят хлеб с маслом? Неужели и в самом деле никогда? Он и старый Смит трапезуют вместе со старшим канониром, и миссис Армстронг очень добра к ним. Дернув Стивена за руку, чтобы привлечь его внимание, он произнес своим звонким голосом:

— Как вы полагаете, сэр, новый капитан выпорет Джорджа Роджерса?

— Не могу сказать, дорогой. Думаю, что нет.

— А я надеюсь, что выпорет, — воскликнул мальчуган, подпрыгнув на месте. — Я еще никогда не видел, как порют человека. А вы, сэр, видели?

— Да, — ответил Стивен.

— И много было крови, сэр?

— Достаточно, — сказал доктор. — Несколько ведер, полных по края.

Мистер Рендолл снова подпрыгнул и спросил, сколько времени остается до шести склянок.

— Джордж Роджерс страшно разозлился, сэр, — продолжал он. — Он назвал Джо Брауна толстозадой, как голландский галиот, давалкой и два раза обругал его самыми черными словами. Я сам слышал. Хотите, сэр, я вам назову все подряд компасные румбы? Вон мой папа, зовет меня. До свидания, сэр.

— Сэр, — произнес старший офицер, подойдя к капитану. — Прошу прощения, но я забыл указать вам на два момента. Капитан Хамонд разрешил гардемаринам использовать по утрам его носовую каюту для занятий с учителем. Угодно ли вам продолжить обычай?

— Разумеется, мистер Симмонс. Превосходная идея.

— Благодарю вас, сэр. И вот еще что. У нас на «Резвом» принято наказывать провинившихся по понедельникам.

— По понедельникам? Как любопытно.

— Так точно, сэр. Капитан Хамонд считал, что полезно дать возможность провинившимся в воскресенье спокойно обдумать свои грехи.

— Так, так. Что ж, пусть так будет и впредь. Я хотел спросить у вас, какова общая политика на корабле относительно наказаний. Я не люблю резких перемен, но должен предупредить вас, что я не любитель плетки.

— Капитан Хамонд такого же мнения, сэр, — улыбнулся Симмонс. — Обычное наказание у нас — это работа на помпе. Мы открываем вентиль забортной воды смешиваем чистую воду с той, что скопилась в льялах, и выкачиваем ее за борт. В результате на корабле чисто. Мы редко прибегаем к телесным наказаниям. В Индийском океане мы находились почти два года, и за это время ни разу плетка не вынималась из чехла. После этого телесные наказания происходят не чаще одного раза в два-три месяца. Но, думаю, сегодня вы, пожалуй, сочтете такое наказание необходимым: дело неприятное.

— Не связанное ли с тридцать девятой статьей?

— Нет, сэр. Кража.

Было сказано, что это кража. По словам начальства, хриплым рупором которого явился сержант корабельной полиции, наказание следовало за кражу, неповиновение и сопротивление аресту. После того как экипаж собрался на корме, морские пехотинцы выстроились и собрались все офицеры, он подвел виновного к капитану и заявил:

— Он украл одну обезьянью голову…

— Все это враки! — вскричал Джордж Роджерс, все еще находившийся в крайне возбужденном состоянии.

— …принадлежавшую Эвану Эвансу, старшине артиллеристу…

— Все это враки…

— И после того, как ему было приказано пойти на ют…

— Все это враки, враки… — твердил Роджерс.

— Молчать! — сказал Джек Обри. — Очередь до вас дойдет, Роджерс. Продолжайте, Браун.

— После того как ему было сказано, что мне стало известно, что голова находится у него, и велено, чтобы он пришел на корму и подтвердил заявление Эвана Эванса, старшины артиллериста из вахты левого борта, — продолжал старшина корабельной полиции, сверля глазами Роджерса, — он начал браниться, будучи пьяным, и попытался спрятаться в парусной кладовой.

— Всё враки.

— Когда же его разбудили, он оказал сопротивление матросам первого класса Баттону, Менхассету и Маттону.

— Это все враки! — вскричал Роджерс, вне себя от возмущения. — Одни враки.

— Ну а что же произошло на самом деле? — спросил Джек Обри. — Расскажите своими словами.

— И расскажу, сэр, — отвечал Роджерс, оглядывая окружающих горящим взором. — Расскажу как на духу. Подходит ко мне старшина корабельной полиции, а я в это время занимался шпатлевкой, вахта моя находилась на нижней палубе. Подходит и шлепает меня по заднице — прошу прощения за выражение — и говорит: «Шевели копытами, Джордж, такой-сякой». Ну, я встаю и отвечаю ему: «Плевать я хотел на тебя, Джон Браун, и на этого говнюка Эванса». Прошу прощения, сэр, но я говорю, как было на самом деле, чтоб убедить вас, что он врет. Какое там «подтвердить его заявления». Все это одно вранье.

Возникла более убедительная версия произошедшего, но затем последовал сбивчивый рассказ о том, кто кого толкнул и в какой части корабля. За ним — опровержения Баттона, Менхассета и Маттона, замечания о характере правонарушителя. Выяснилось, что можно увязнуть в выяснениях, кто кому одолжил два доллара возле Банда и так их и не вернул — ни грогом, ни табаком, ни как-то еще.

— А как насчет обезьяньей головы? — спросил Джек Обри.

— Вот она, сэр, — произнес старшина, извлекая из-за пазухи какой-то волосатый предмет.

— Вы, Эванс, говорите, что она ваша. А вы, Роджерс, говорите, что ваша.

— Это моя Эндрю Машер, ваше благородие, — заявил Эванс.

— Нет, это мой бедный Аякс, сэр. Он лежал в моем рундучке после того, как обезьянка издохла возле мыса Доброй Надежды.

— Как вы ее узнали, Эванс?

— Что вы сказали, сэр?

— Как вы узнали, что это Эндрю Машер?

— По доброму выражению лица, сэр. По его выражению. Гриффи Джонс, изготовитель чучел, что в Дувре живет, завтра даст мне за нее гинею. Вот так-то.

— А вы что скажете, Роджерс?

— Врет он все, сэр! — воскликнул Роджерс. — Это мой Аякс. Я его кормил с самого Кампонга, вместе со мной он пил грог и ел галеты, словно добрый христианин.

— Есть у него какие-то приметы?

— А то как же, сэр. У него шрам на лице. Я узнаю его где угодно, хотя он и ссохся.

Джек Обри принялся изучать морду обезьяны, на которой застыло выражение крайней грусти и презрения. Кто же говорит правду? Несомненно, оба считают, что они правы. На корабле было две обезьяньи головы, осталась только одна. Хотя непонятно, как можно узнать какие-то черты в этом предмете, похожем на высушенный красный кокосовый орех.