Отчий край - Константин Федорович Седых
– И скажу, не побоюсь… Никула Лопатин улыбинское точило приспособил.
– Никула?! Вот подлец!
– Ничего не подлец! – закричал находившийся тут же Никула. – Точило улыбинское я брал, чтобы сохранить его. Как Ганька с матерью домой вернулись, я им назавтра же вернул. Можете Ганьку спросить.
– Это правда? – повернулся Семен к Ганьке.
– Правда.
– Ну, тогда извиняй, Никула. Молодец ты.
– Я, паря, на чужое не жадный, – расцвел в улыбке Никула.
– Еще про кого знаешь? – потребовал у Ивана Семен.
– Герасим Косых, когда председателем был, плуг у Сергея Ильича приспособил. Я это собственными глазами видел. Он у него и теперь под сараем стоит.
Герасим Косых, прибежав на шум, находился здесь же.
– Правда это, Герасим? – спросил Семен.
Герасим покраснел, но твердо ответил:
– Правда. Чего же доброму плугу без дела стоять. У меня белые в десять раз больше добра развозили да растаскали. Вот я и реквизировал этот купеческий плуг.
– Экий ты ловкий! – расхохотался Семен. – Значит, своим судом присудил чепаловский плуг себе?.. Придется тебе его вернуть в сельревком. Все чепаловское хозяйство принадлежит теперь ревкому. Мы им будем распоряжаться, а не ты. Скоро весна. Нам надо всю бедноту обеспечить семенами и сохами. Вот и отдадим плуг на подержание тому, у кого деревянной сохи нет.
Герасим, довольный тем, что все так хорошо кончилось, согласился немедленно вернуть плуг. Он тут же попрощался с народом и пошел домой, чтобы отвезти плуг в сельревком.
У Ивана Коноплева забрали хомут, литовки, дробовик и, сделав ему серьезное внушение, решили в суд на него не подавать.
– Хватит с него и разбитой морды, – сказал Лука. – Пусть живет да за нашу доброту Бога молит. Как ты, Ганька, думаешь? Простить? Или теперь, когда знаешь, что он и тебя обворовал, не простишь его?
– Ладно, не подкусывай! – огрызнулся Ганька. – Навел ты ему суд и хватит. Нечего его напрасно губить.
Обращаясь ко всем сбежавшимся в коноплевскую ограду мунгаловцам, Семен сказал:
– На первый случай решили мы Ивана простить. Пусть это будет ему уроком на всю жизнь. А теперь, граждане, моя просьба к другим. Кто взял что-нибудь у партизан, верните лучше сами подобру-поздорову. Иначе плохо будет. Найдем у кого-нибудь ворованное – будем в суд подавать. Будут таких судить как грабителей и мародеров. У всех у нас накипело на сердце. И пусть Иван теперь не жалуется на Луку. На месте Луки любой бы ему шею накостылял, а потом бы и в суд потащил. Намотайте это, как говорится, на ус.
Оставшись наедине с Лукой и Гавриилом, Семен устроил им крепкую головомойку:
– Не так, Лука, поступил, как надо. Зря ему кровь из носу пустил и обыскивать без моего разрешения стал. А ты, Гавриил, вместо того, чтобы отговорить товарища, подзуживать начал. Ладно, если Иван побоится заявить на вас, если же не струсит, тогда плохо придется. За самоуправство могут приварить штраф или принудиловку. Заставят в Заводе уборные чистить, ведь это позор. Запомните это на будущее и не давайте воли своим кулакам.
Назавтра утром Ганька, выйдя дать коню сена, увидел у себя на крыльце кем-то подброшенное отцовское седло. А Симону Колесникову подбросили на завалинку дугу и седелку, принадлежавшие его отцу.
7
В поселке уже стали забывать о случае с Иваном Коноплевым, как заявился в сопровождении целого десятка милиционеров Челпанов. Одетый в черную шубу-борчатку, сизую папаху с синим верхом, стремительно ворвался он в сельревком с нагайкой в руке.
– Здравия желаю! – сухо поздоровался с Семеном. – Я к вам, товарищ Забережный, по неприятному делу. Разрешите присесть?
– Пожалуйста, присаживайтесь… Я вас слушаю.
– Я приехал арестовать вашего партизана Луку Ивачева. Есть у вас такой?
– Есть. А за что его арестовать хотите?
– За избиение гражданина Коноплева… Мне очень неприятно, товарищ Забережный, но я должен прямо сказать, что вы попираете здесь у себя революционную законность. Вы поставлены ее насаждать, а вместо этого покрываете тех, кто ее попирает.
– Громко сказано, товарищ Челпанов!.. Революционной законности я не нарушал и нарушать не собираюсь. У нас ничего не произошло такого, чтобы вам скакать сюда с целым взводом.
– Вот тебе раз! – притворно изумился Челпанов. – Не ожидал я этого, товарищ Забережный. Ваш партизан зверски избил человека, устроил над ним форменный самосуд, а вы считаете, что не произошло ничего особенного. Как же это прикажете понимать? Подобные случаи дискредитируют нашу власть в глазах трудящихся. Мириться с ними нам никто не позволит. А вы примирились, как я вижу. Иначе этот прискорбный факт расценить невозможно.
– Подожди, подожди!.. Ты тут столько наговорил, товарищ начальник, что в пору и меня на высидку отправлять. Разреши сначала рассказать про этот случай.
– Я все знаю. Ничего нового не услышу.
– Как знать! Тебе не терпится упрятать Ивачева за решетку. Смотри, как бы такая поспешность боком не вышла.
– Прощу меня не тыкать и не угрожать. Тыкайте кому-нибудь другому.
– Я не угрожаю. А если сказал вам по ошибке «ты», так это же простая оговорка с моей стороны. У нас ведь тут выкать не привыкли. Нет-нет да и собьются на «ты».
– Хорошо, хорошо! Так что вы имеете сказать?
– У Луки Ивачева, когда он ушел в партизаны, семеновцы сожгли дом, разграбили все имущество. Вернулся домой, а у него ни кола ни двора. И вдруг совершенно неожиданно видит свой хомут на кобыле Ивана Коноплева. Начинает того спрашивать, откуда у него хомут, где взял его, а тот божится и клянется, что хомут его собственный. Ясно, что Ивачев не выдержал и съездил разок-другой по уху. Я его не оправдываю. Я ему за это шею намылил как следует. И я бы сообщил об этом вам, если бы тот же Иван Коноплев не стал меня упрашивать не делать этого. Ведь у него партизанских ворованных вещей оказалась половина завозни. Губить я его не захотел. С этим согласились все, кто присутствовал при обыске.
– Хотели оправдаться, товарищ Забережный, а вместо этого вконец запутались. Решили покрыть одного и другого своей собственной властью. Плохой пример подали, очень плохой. Из вашего объяснения я усвоил то, что арестовать надо и Ивачева и Коноплева. И того и другого надо судить по заслугам. Этого только я и добиваюсь. Будьте любезны указать мне, где проживают Коноплев и Ивачев.
Семен ясно понимал, что Челпанов дождался случая и сводит с ним старые счеты. Но ему не оставалось ничего иного, как только смириться с фактом ареста Луки и Ивана. Скрепя сердце послал он с Челпановым Ганьку, чтобы он указал ему дома того и другого.
«Это он мне ловкую пакость
