Аркадий Савеличев - Последний гетман

Оставшись после падшего триумвирата единой на троне, Екатерина II могла теперь не только казнить, но и миловать.

С такой Государыней и жизнь прекрасна, не так ли?

Постскриптум

ГОДЫ, КАК ЛЮДИ, -

ПРОХОДЯТ…

I

А ведь правда благодетельница», – то ли с обычной своей иронией, то ли всерьез подумал Кирилл Разумовский, отправляясь за границу.

Экс-гетман – но фельдмаршал?.. Экс-полковник Измайловского полка?.. Экс-президент Академии наук?.. Ничего этого милостивая Государыня не отбирала. Более того, при последнем свидании потребовала:

– Граф Кирила, вам надлежит все прежнее по-прежнему же исполнять.

– Но, ваше величество, – пробовал возражать он, – до всего личный догляд потребен.

– Разве фельдмаршалы, как и ваш старший брат, не приносят пользы без воинской службы? Разве плохи командиры в полку? Разве налаженная вашим усердием Академия сама себя не обслужит?

– Так-то оно так…

Не спорьте. Вы даете всему свое имя и покровительство, а вашим заместникам няньки потребны ли?

Вот и пойми! Все усердствовавшие трону едут за границу, сейчас едет и он. В европейские вояжеры обратился куратор Московского университета Иван Шувалов – чего не вояжировать Кириллу Разумовскому, на котором, кроме всего прочего, лежит и Петербургский университет? Да, сейчас без Михаилы Ломоносова…

Все в руце Божьей, но что ж так мало лет было отпущено этому неукротимому человеку? Близко к своей душе президента не подпускал, но президент-то не забывал о нем; прежде чем отправиться за границу, тихо и без лишнего шума навестил вдову, якобы от имени Государыни передал некую толику денег и высочайшие соболезнования – да простится этот грех, зашел в церковь и там оставил на помин души, а больше чего ж?..

Может, и его в свой черед кто помянет. Сейчас не до разговоров было: надо ехать, пока Государыня по какому-либо капризу не передумала. Воля царская – переменчивая. Беги, пока бежится!

Вон и главная утешительница трона, Екатерина Дашкова, собирается надолго, с детьми, отбыть в европейские края, а разве у Разумовского деток мало? Истинно, о детках экс-гетмана пеклась Екатерина, напутствуя:

– Как не порадеть столь великому семейству? Вы заслужили это, Кирилл Григорьевич.

– Чем же именно… Екатерина свет Алексеевна?.. Уж простите старика за такое непридворное обращение.

– Ах, шалун! В сорок-то неполных? – как в прошлые времена, погрозила она пальчиком. – Не извольте беспокоиться: прощаю.

Вот женщина, вот судьба! Все при ее великом уме перепуталось: личные симпатии, личные неприязни, и над всем – всепожирающая жажда власти. Даже Григорий Орлов, провожая его, вздохнул:

– Не обзавестись ли и мне семейкой? Царский фавор ненадежен…

Такие дела. Все, вознесшие Екатерину, со вздохом отходят в сторону. Вздохнул Иван Шувалов, отъезжая. Всплакнула, тоже готовя лошадей на европейские дороги, «революцьонерка» Екатерина Дашкова:

– Догоню вас, граф Кирила… Не кажется ли вам, что я теперь лишняя у трона?

На столь вещие разговоры он не решался. Да еще с неуемной «весталкой». Искренна и умна, но вести из уст в уста не преминет передать. Со всем сердечным восторгом!

Две Катерины, две умнейшие бабы… Чего вы-то не поделили, разлюбезные?

Ему делить вроде и нечего. «Шалун!» – но не изволите ли быть чуть-чуть подальше?

Покачиваясь со всеми удобствами в собственной, – роскошнейшей карете, почему бы и не позлословить? Во всем благоволила теперь к нему Государыня… только не позволяла одного: возвратиться в Малороссию. Даже просто в свои поместья. Как российскому помещику, пускай и раскинувшему с гетманским величием руки на южных окраинах. Эка беда! Руки всегда можно отрубить…

Веселое время, нечего сказать. Не успеешь поговорить с Императрицей, как беги провожать Шувалова или Дашкову. Да и Панин – о, Господи, он-то! – возымел мысль на правах дипломата вовсе откочевать за границу. Ну, Никита Иванович, Никита Иванович!…

Поговорили и о нем, провожая очередного вояжёра, в данном случае Алехана Орлова. После смерти Петра III с его могучей руки – да с его при своих-то можно говорить! – награжден вроде бы великим доверием – командовать морской эскадрой. Но и с глаз долой высылается. Видеться-то с ним каково?

Сам собой сложился круг провожающих. Трое братьев Орловых – четвертый оставался в Москве. Двое графов Чернышевых – друг юности Захар да Иван. Михаил Воронцов. Само собой, оба Разумовских, поскольку ихнее вино как раз и пили. Не случайно же отвальный ужин был устроен не во дворцовых апартаментах первого камергера – в недосягаемых до чужих глаз Аничковом. И не потому, что дворец фельдмаршала Алексея Разумовского мало чем уступал Зимнему, а по удобствам жизни и превосходил его. Главное, независим от всего придворного. Недоступная чужому глазу, огороженная усадьбища, со своей многочисленной челядью, с неисчислимыми гайдуками, из зависти про-званными «дружиной заговорщиков». О такой независимости не мог и думать нынешний фаворит. Кто бы посягнул на старика Разумовского, почти что коронованного, хоть и тайного, мужа Елизаветы Петровны?

Фрегаты «Африка», «Надежда благополучия» и пинк «Соломбала» уже были при парусах у причала Кронштадта, а новоиспеченный адмирал, принимая прощальные тосты, все недоумевал:

– Да почему мне идти в море? Какой я адмирал?

На это ничего не могли ответить друзья-собутыльники, «свои люди», как сами себя называли. Заводилы еще с елизаветинского переворота, казаки Разумовские, не выпустившие поводья и при перевороте нынешнем. Орлы-приспешники екатерининские – братья Орловы. Да братья Чернышевы, Иван и Захар, сподвижники истинного вершителя прусской войны – генерала Румянцева. Да Михаил Воронцов – родич и канцлера Воронцова, и княгини Дашковой, в девичестве тоже Воронцовой. А больше?.. Кроме верных слуг – никого. Здесь можно было говорить все, что заблагорассудится. Все на короткой ноге. Потому младший Разумовский и не стал скрывать:

– Ты спрашиваешь, Алехан: почему тебя в море? Да потому, что здесь ты опять кого-нибудь перевернешь да призадушишь, а в адмиральском мундире да на далеком корабле дисциплину блюсти будешь. Опять же во имя России. Ну их, баб!

В ответ дружно загремели бокалы:

– Ну их!

– Ну их!…

Никто не обращал внимания, что Григорий-то прямо от Государыни, может, еще и тепленький. Это его личное дело. А здесь дело «обчее», как по праву старшинства незлобиво ёрничал хозяин Аничкова дома. Могут поссориться и даже за шпаги, сваленные в углу, схватиться, как ни с того ни с сего сцепились Кирилл и Григорий, да ведь растащат на стороны и помирят. Тем более что Кирилл, бросив шпагу, добавил:

– Ну их, баб умных… любимых-то вовсе не за ум!… А, мужики? За то, чего у баб нету!

И загремело, как с адмиральского фрегата:

– Зато!…

– За мужико-ов!…

– За нас, безгрешных!…

– …грешных!…

II

Так с этой веселой мыслью и в Берлин по старой юношеской памяти прибыл. Но пробыл там недолго. Немки толстомясые не прельщали, но деток навестить хотелось. Детки! Старшему, Алексею, было уже восемнадцать, Петр и Андрей лишь с годика на годик уступали. Домашняя петербургская гимназия им уже надоела, с целой свитой слуг и гувернеров отправлены в Страсбургский университет. То-то, поди, буквоеды!

Кирилл тоже с порядочной вооруженной свитой вояжировал, так что темнота не пугала, уже поздним вечером прибыли. В пансионате, куда пересылались деньги, ни студиозов, ни их менторов не оказалось; французские слуги были не лучше русских и не могли объяснить, куда подевались их постояльцы, вместе с петербургской челядью. Русский рассерженный граф двоих зашвырнул под стол, заваленный бутылками, и понятливо так выругался!

– Псивое мусье! Псивые мои лоботрясы! В кабаке, небось?..

Собственная молодость вспомнилась!

Кабак ли, таверна, кафе университетское – только буйство там было вполне студенческое. Столы трещали, стулья летали, шпаги по бутылкам чиркали, и знакомая петербургская челядь кулаками отбивалась от местных студиозов. Сыновей что-то не виделось, да и мудрено: когда выскочил из пьяной замятии Алексей, на нем была половина камзола, треть рубашки, нечто вроде портков бархатных – но со шпагой в руке!

– Каков наш ротмистр? – взял его отец за шкирку, тоже выхватывая шпагу, поскольку за Алексеем гнались развеселые студиозы. Но батюшка-то не один был – пяток русских шпаг напрочь отринули наступление безусых французиков.

Ротмистр пытался привести себя в порядок, да куда там! Прикрывая ладонями кровянившее дезабилье, лишь твердил:

– Батюшка родный, как я рад, как я рад!…

– Еще бы! – шпагой, как хлыстом, отщелкивал самых нахальных.