Светлана Кайдаш–Лакшина - Княгиня Ольга

«Но как опознать в этой жизни святого, найти его, дать ему приют, чтобы он помог потом стереть все твои грехи?» — подумала княгиня Ольга, размышляя о судьбе Феодоры Царьградской.

Толпы горожан на коленях у домика Феодоры, где и после ее смерти доживал свои дни благостный старец, были удивительны.

— Только христиане думают о своих грехах, язычники же о них и не помышляют! Для христиан мытарства страшны, для не верящих в Святую Троицу их не существует! — шептались горожане, обсуждая видения ученика святого Василия Григория.

Девятнадцатым мытарством было Идолослужение языческим богам и всякие ереси, но и в этом Феодора была неповинна, так же как пропустили ее бесы у двадцатого мытарства — Немилосердия и Жестокости. Мало кто из людей может миновать это мытарство: у бесов тщательно записаны все поступки суровые, в которых проявилась ненависть к ближнему, в них Феодора тоже была неповинна, и ангелы радостно провели святую через Небесные врата. Ликующие ангелы встретили ее и повели к Престолу Божию. Спустились два облака с Престолом Божиим.

Феодора сказала Григорию, и он дословно записал ее слова: «Все там находится такое, что невозможно ни понять, ни объяснить; ум омрачается недоумением, и память исчезает, и я забыла, где я нахожусь». Она поклонилась невидимому Богу, и голос сказал, чтобы ей показали все души праведных и грешных, а потом дали покой, где укажет угодник Божий Василий. Когда ей все показали ангелы, то один из них сказал: «На земле есть обычай: оставшиеся в живых творят память по умершим в сороковой день — тебя на земле вспоминает святой Василий сегодня».

Закончив повествование, святая Феодора сказала Григорию, что теперь, после 40 дней разлучения ее души с телом, она находится в месте, уготованном для святого Василия.

Феодора повела Григория в сад — прекрасный и необычный, во дворец на трапезу, сказала, что все здесь неземное и отличается от земного.

Простившись с Феодорой, Григорий проснулся и долго не мог понять, действительно ли он был в гостях у Феодоры и не наваждение ли все им увиденное. Однако святой Василий подтвердил, что ученик был на Небе, и рассказал ему все, что тот видел там и слышал.

Сшитые воловьими жилами листы пергамента с переписанным для нее рассказом Григория Ольга всегда держала под рукой.

Григорий, тот, что посещал Феодору в обители святого Василия, привиделся ей в облике ныне уже покойного священника Григория, с которым она и была тогда в Византии. Уже несколько лет прошло, как отец Григорий отправился в Корсунь (Херсонес), занемог там лихорадкой и скончался…

Ночами, когда она металась в жару, ей являлись все эти мытарства, ее томило, что она не может припомнить всех их по порядку, а иногда казалось, что она уже летит по небесам, и беспокойство сжимало сердце, минует ли она бесовские заставы, мытарства.

«Жаль, что нельзя поведать няньке о мытарствах воздушных, что встретила на своем пути после смерти преподобная Феодора и которых нам всем не миновать», — подумала княгиня Ольга, с любовью разглядывая ее старое лицо в морщинах.

Она протянула руку за пергаментом, чтобы отыскать в нем то, что ночами ускользало от нее: вот первые шесть мытарств она помнила всегда, а дальше вечно путалась…

Нянька погладила ее по руке:

— Исхудала ты… Ну ничего, теперь уже лихое все отошло…

— Нянька, рассказывай мне все, — сказала княгиня Ольга. — Здесь ли Аноза?

— Не ушел твой звездочет, сказал — ты не велела… — усмехнулась нянька.

— Это правда, — ответила княгиня Ольга. — А Гелона твоя ушла?

— Ушла, ушла невесть куда и зачем. — Нянька поправила платок.

— А Марина? — произнесла княгиня Ольга, не отрывая глаз от пергамента. И вдруг почувствовала, как старуха напряглась, хотела встать, но осталась на месте.

Наступило молчание.

— Что же ты не отвечаешь, нянька? — спросила княгиня Ольга, все еще держа в руках пергамент с описанием воздушных мытарств Феодоры Царьградской[233].

— Похитили Марину, — наконец выдавила из себя нянька.

— Ты что?.. Была в жару я, а бредишь ты… Кто похитил?!

— Марину похитил черниговский князь и увез к себе…

— Ты что?! — княгиня Ольга так резко села на ложе, что у нее закружилась голова.

— Святослав знает? — только и смогла она выговорить.

— Святослава нет в Киеве, — ответила нянька. — Из всей стражи, посланной с Мариной на Старуху, вернулся один гонец, ему удалось ускользнуть, всех остальных также увезли в Чернигов…

— Я вспоминаю, что у черниговского князя недавно умерла жена, но не знаю, сколько у него жен и наложниц… — Княгиня Ольга опустилась на подушки, ей стало трудно дышать.

— Дети? — тихо выдохнула она.

— Дети здоровы и очень скучают по тебе, все справляются о бабоньке, — улыбнулась нянька. — Хорошие ребятки…

— Какое несчастье! Какое несчастье! — повторила княгиня. Ей сразу показалось, что те силы, с которыми она сегодня начала день, сразу истаяли, как последние льдинки в талой весенней воде… По краям вода съедает… По краям…

— Что же делать, нянька? — почти жалобно спросила старуху княгиня Ольга.

— Ох, не будет от нее добра, как и не было, — ответила та.

— Я знаю черниговского князя Година, он высокий, красивый… Кажется, с синими глазами?.. Зачем ему Марина? Синие или серые у него глаза? Он моложе ее…

— И–и-и, княгинюшка, что нам до его глаз… А вот слава о Маринке, как о колдунье–травознайке, дошла и до него… Так люди болтают…

— Как будто в Чернигове нет своих колдуний и своих травознаев… Ведь оттуда всегда привозят разрыв–траву… Сказывают, там один какой‑то боярин всегда в Иванову ночь идет траву косить — где у него коса переломится, там и разрыв–трава растет… Тот, что уверяет всех: он‑де из старинного рода жрецов Ярилы — боярин, ему Ярила и посылает разрыв–траву…

Жрецы Ярилы — бояры, может быть, и правда, давняя, нам уже неведомая…

— Кроме разрыв–травы, княгинюшка, еще много других; трав, — сказала нянька сухо. Ей показалось, что княгиня Ольга опять выгораживает Марину.

— Ты, нянька, права… Колдовства Марины очень шумели, и все же… — сказала княгиня Ольга. — Как разгневается Святослав!

— В Чернигове река Стрижень и святилище Стрибога… И на Болдиных горах святилища, святилища… Отовсюду едут на поклонение… Толпы идут… что там делать Марине? — У княгини Ольги опять закружилась голова, и силы оставляли ее.

— Еще — что? — неожиданно для себя сказала княгиня Ольга. — Говори — сразу…

— Нюх твой, княгинюшка, и болезнь не притупила, — ответила нянька. — А я‑то все ладила, хоть повременить… Не все–все на твою бедную головушку вываливать…

Княгиня Ольга отложила пергамент в сторону и закрыла глаза.

— Говори, нянька, — сказала она, — лучше все сразу.

Нянька уселась поближе к ложу и вдруг вскинулась:

— А где же накидка твоя соболевая? Не вижу ее… тебе бы сейчас прикрыться…

— Марине отдала, когда прощалась с нею, — ответила княгиня Ольга, не открывая глаз. —Зажги, нянька, свечу.

— Зажгу, зажгу, хоть и светло, — проворчала нянька. — Аноза твой тоже все огонь жгет, а толк‑то какой?

— Такой толк, нянька, что воск — вещь самая чистая, собран он со множества прекрасных цветов, это наш светильник, его с небес видно, — ответила княгиня Ольга.

— Может с твоих небес видно, а на земле толку от этого огня мало… Вот Малуша задумала уехать в свое село Малшино, сказала, как ты оправишься, так и поедет она, —сурово сказала старуха.

— Что же ты молчишь?! — вскинулась княгиня Ольга.

— Да не знаешь, что наперед ставить, что позади засунуть, — отрезала нянька. — И Порсенну похоронили, и Маринку похитили, да вот еще с Малушей нездорово… Люди Святослава все сундуки с книгами таскают, уж не знаю, сколько их и привезли, поп какой‑то около них бегает да девка чернявая, болгарка, все хохочет тут…

— Как кличут ее? — спросила княгиня Ольга, не отрывая глаз от пламени свечи: оно трепетало, будто в опочивальне гулял ветерок, а окно было закрыто. — И какой может быть поп со Святославом? — устало спросила княгиня Ольга.

— Вот и мы все удивляемся, — рассудительно сказала нянька, — а девку Младой кличут, молода совсем, под имя свое…

Нянька сняла с глиняного горшка многослойную стеганую покрышку, которая укутывала его, и приятный запах какого‑то вкусного варева легким паром поднялся над горшком. Нянька ловко зачерпнула оттуда глиняной утицей, обтерла донце ее мягкой тряпицей и поднесла к губам княгини Ольги.

Та зажмурила глаза от горячего пара, поднимавшегося из утицы:

— Что это, нянька?

— Пей, пей, голубонька моя, да не спрашивай, а то половина силы утечет… Скажу только, что тут осетр варился, и раки толченые, и травы росные — по росе собранные… Пей! Глоточек хлебнешь — и силушка в тебя вольется… Лихорадка–лихоманка тебя истрепала. Настоящая трясовица была… Я тебя только купальскими травами и отпоила…