Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

Глаза Рэчел наполнились слезами, а когда дверь открылась достаточно широко, чтобы можно было видеть круглое лицо миссис Донахо, Рэчел почти лишилась дара речи. На несколько мгновений к ней полностью вернулся рассудок. Слова, едва не застрявшие у нее в горле, вырвались наружу. Это был хриплый сдавленный шепот, показавшийся чужим даже самой Рэчел:

— Пожалуйста, ради милосердия Господня… Помогите!

Донахо послали сообщение в Индепенденс, что в штате Миссури, с попутным торговцем. Оттуда весть должна была отправиться в Техас к мужу Рэчел с любым, кто поедет в том направлении. А кто-нибудь обязательно поедет — Индепенденс служил воронкой, водосбросом, через который поселенцы и охотники отправлялись на запад.

В Санта-Фе было небезопасно. Улицы его были поражены двумя заразами — тифом и революцией. Первый пробивал дыры во внутренностях жертв, проникал в их артерии и поражал костный мозг, оставляя их умирать в лужах кровавой рвоты. За революцию отвечали пуэбло. Примерно раз в сотню лет, доведенные до отчаяния произволом властей, они восставали против своих хозяев, усеивая улицы трупами, на поживу свиньям. Насилие таилось среди корзин с фруктами и овощами на рынке, пряталось за каждым углом. Поэтому чета Донахо покидала дом только по необходимости. Наконец они решили, что лучше попытать удачи на тропе Санта-Фе, чем оставаться на месте. Как только Рэчел достаточно оправилась, чтобы пуститься в путь, они собрали собственный небольшой караван, оставили свою глинобитную крепость на попечение Ла-Паса и отправились в путь на восемь сотен миль к собственному домику в Индепенденсе.

Путешествие заняло у Донахо шесть недель. Когда команчи остановили их и потребовали обычную дань, Рэчел в ужасе забилась среди бочек и ящиков под тентом фургона. Рядом с ней, обняв ее пухлыми руками и бормоча что-то на ухо, затаилась миссис Донахо, пока ее муж отдавал индейцам товары, прихваченные с собой как раз на этот случай. Все восемьсот миль путешествия по горам и долинам, через бурные реки и выжженные пустыни миссис Донахо весело щебетала. Ее болтовне не мешали ни проливной дождь, ни грязь, замедлявшая вращение колес и налипавшая тяжелыми комьями на подошвы. Изголодавшись по женскому обществу, она разговаривала с Рэчел, пока они шли, склонившись, против ветра, раздувавшего их огромные юбки. Не остановилась она и тогда, когда караван начал петлять по грязным и шумным улочкам суматошного городка Индепенденса. Она и была первой, кто заметил, что крыша их дома покосилась.

— Похоже, веранда требует ремонта, мистер Донахо. Наверняка летом и осенью на ней жили какие-нибудь оборванцы. Да и в нужнике за домом, наверное, опять кто-то поселился.

— Не удивлюсь. Жилья здесь не хватает, — ответил Донахо. — И нужников тоже. Всякий раз, когда мы сюда возвращаемся, здесь пахнет все хуже.

Миссис Донахо принялась приводить в порядок прическу, подхватывая выбившиеся седые пряди и заправляя их обратно в пучок.

— Кажется, у нас гости.

Гость ждал их, сидя на углу веранды. Известие дошло до семьи Рэчел.

— Мистер Пламмер, мы рады, что вы приехали! — Мистер Донахо протянул руку.

Покраснев пуще обычного, Л. Д. Никсон осторожно пожал ее. — Меня зовут Никсон. Лоуренс Никсон, свояк Рэчел. Я теперь живу в Индепенденсе.

— А где мистер Пламмер? — спросила миссис Донахо, не выходя из фургона. — Он получил сообщение о нашем приезде?

— Да, мэм. Паркеры глубоко признательны вам за то, что вы выкупили Рэчел, — Л. Д. прокашлялся и посмотрел на свояченицу, сидевшую в фургоне.

Она заговорила так тихо, что он еле расслышал:

— Они нашли малыша Джейми, Л. Д.?

— Нет. О нем нет никаких вестей. Но твой отец продолжает искать. Мы надеялись, что тебе что-нибудь известно, Рэчел. Твою тетушку Элизабет выкупили полтора года назад.

— Где Лютер? Он жив?

— Мы рады, что ты вернулась. — Л. Д. помог ей спуститься на землю, держась на расстоянии вытянутой руки и пытаясь не показать виду, как ему больно ее видеть.

— Где он? — Ее ладони порхали, словно птицы, но лицо оставалось неподвижным, если не считать того, что правый глаз слегка подергивался.

— Он жив. Но не смог приехать.

— Но я же его жена, Л. Д.

Когда-нибудь придется сказать ей, но сейчас он просто не мог этого сделать. Он старался не смотреть женщине в глаза:

— Рэчел, последние два года ему было очень тяжело… Потерять тебя и малыша Джеймса Пратта и не знать…

— Последние два года ему было очень тяжело… — Рэчел истерично расхохоталась, и Никсону пришлось встряхнуть ее, чтобы заставить замолчать.

Свет в ее глазах погас и больше не появлялся на всем долгом пути до дома. Она переступила порог жилища Джеймса и Марты Паркер в Восточном Техасе девятнадцатого февраля тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Больше она так никогда и не увидела ни сына, ни мужа, хотя Лютер со своей новой женой Анджелиной жил в соседнем графстве.

Рэчел скончалась в доме своих родителей в возрасте восемнадцати лет ровно год спустя.

Глава 28

Время шло, и команчи все чаще нападали на поселения. Пока президент Сэм Хьюстон засылал послов, чтобы подкупить индейцев дарами и сладкими речами, техасцев пытали и скальпировали, калечили и убивали. Некоторые, вернувшись с пахоты или с охоты, находили на том месте, где стояли их дома, лишь пепелище и изувеченные тела родных или пустые жилища и следы крови.

Некоторые, как Джон Вулф, сходили с ума. Джон нашел свою жену голой, убитой и едва ли не порезанной на ленты. Обе дочки-подростка были еще живы, но долго не протянули. Их раздели, многократно изнасиловали и прибили гвоздями к стене. Им отрезали груди, а потом сняли скальпы. Они умерли, пока отец снимал их со стены.

Джон Вулф стал охотником на команчей. Его прозвали Одиноким Волком, и он долгие годы блуждал по всему погра-ничью, призраком появляясь в лагерях рейнджеров и так же стремительно исчезая. Его присутствие тревожило. Речи его были безумны, и за ним тянулась вереница черных скальпов. Но каждый делился с ним едой и в глубине души желал ему удачи.

Грязный седой старик с пустым взглядом и всклокоченной козлиной бородой, он потряхивал скальпами, словно мальчишка рыбой, пойманной на удочку. Среди скальпов были женские, детские… Джону было все равно. Лишь бы они были сняты с команчей.

Да и многим в Техасе было все равно. Им нужна была свобода, чтобы навсегда избавиться от команчей. Поэтому они и выбрали Мирабо Бонапарта Ламара — человека, пообещавшего им эту свободу.

«Проведем границу Республики мечом!» — провозгласил он.

Он был поэтом и совсем не походил на воина.