Сливовое дерево - Эллен Мари Вайсман

— М-м-м, — протянула она. — Объедение!

Она вручила ложку Марии, потом открыла две шоколадки и раздала всем по кусочку.

Вскоре вся семья обмакивала ложки и шоколад в мягкую пасту, совсем как вареную картошку в миску с простоквашей, когда есть больше было нечего. Даже ома не могла оторваться от лакомства. Мутти и мальчики обсасывали столовые приборы так, словно те были из сахара. И хотя бодрый вид Марии казался напускным, Кристина радовалась, что все смеются и улыбаются. Годы страха и неопределенности наложили суровую печать на их лица, в глазах сквозила затаенная боль, рты словно бы постоянно сдерживали крик. Но сегодня черты лица расслабились и приобрели мягкость, улыбки стали широкими и неподдельными. Хорошо, что Джейк оставил банку и шоколад. Кристина почувствовала укол вины за то, что плохо думала о нем. Даже в Рождество братья не выглядели такими счастливыми.

— Вот Vater удивится, когда попробует! — сказал Карл.

— А теперь пора съесть что-нибудь существенное, — наконец объявила мутти и накрыла банку тарелкой. Мальчики издали недовольный стон.

Когда семья закончила трапезу, Кристина отнесла грязную посуду на кухню и поймала себя на том, что почти час не вспоминала о своей сердечной тоске.

«Так вот как все происходит, — подумала она. — Жизнь отвлекает от страданий. Раны заживают под действием приятных минут, которые раньше я воспринимала как должное. Надеюсь, теперь это станет случаться чаще и длиться дольше. Потому что нельзя выжить, если застрянешь в прошлом».

Но когда она закатала рукава, чтобы вымыть посуду, ее внезапно что-то остановило. Рука потянулась к татуировке на запястье, большой палец сильно надавливал на цифры. Поначалу Кристина удивилась — что это с ней? Потом пришло понимание. На короткое время она забыла о лагерях и войне. Но потом с тошнотворным спазмом в желудке вдруг осознала, что этот номер грязного цвета останется у нее на всю жизнь, каждый день будет попадаться на глаза и напоминать о прошлом.

Глава тридцатая

Ко второй неделе мая в город вернулись несколько выживших мужчин и юношей. Те, кому повезло уцелеть и сохранить здравый рассудок. Большинство нашли дома разрушенные жилища и узнали о гибели родных: матерей, бабушек и дедушек, братьев и сестер, которые не успели вовремя укрыться в бомбоубежище.

Повсюду раздавался стук молотков и визг пил — этой весной все трудоспособные мужчины, женщины и подростки сообща поднимали из руин истерзанный войной город. Жители сновали по извилистым улочкам, как рой рабочих муравьев, разбирали затейливую многовековую каменную кладку, сносили шаткие стены старинных лавок и развалины амбаров. С помощью молотка и кирки отбивали от остатков полукаменных домов строительный раствор, сохраняя камни и неповрежденные балки. Освобождали от завалов подвалы, обугленное дерево и разбитые кирпичи складывали на обочинах улиц, а затем грузили на телеги и увозили. Пробоины в стенах кирхи напротив дома Кристины постепенно залатали булыжником и свежим известковым раствором.

Фатер и мальчики помогали поднимать город из руин, и, поскольку отец работал на восстановлении школы, он зарабатывал немного денег. Если позволяли продуктовые карточки, семья в первую очередь старалась купить мясо, сахар или муку. Но мясная и бакалейная лавка получали все меньше товаров, и самые необходимые продукты питания достать было даже сложнее, чем во время войны. Если приходила весть о привозе продуктов раньше срока, мутти или Мария бежали занимать очередь, потому что всё распродавали за несколько часов.

Раз в неделю, так же как на протяжении всех последних месяцев войны, Генрих и Карл работали на мукомольне и получали в качестве оплаты полмешка муки, сметенной с пола. Кристина помогала бабушке выбирать из нее щепки, комки грязи и пшеничную шелуху и просеивать муку через сито. Но потом мукомольня закрылась.

Пришлось выменять на сахар последние отрезы бабушкиного расписанного вручную хлопка — то был единственный материал для шитья одежды — и отдать за телегу дров прапрабабушкины часы вишневого дерева. За подаренный американцем шоколад Карл и Генрих выручили сигареты и сменяли их на растительное масло.

В первую субботу июня Мария и Кристина сидели рядышком на кухне и чистили ранний весенний горох, жуя во время работы пустые стручки. Темно-изумрудные стручки раскрывались без усилий, и красные керамические миски быстро наполнялись нежно-зелеными горошинами. Раньше Кристина никогда не понимала, зачем Мария ест коробочки от гороха, но теперь ей самой они казались невероятно сладкими. С тех пор как она вернулась из Дахау, все вкусы — сочные сливы и сладкие ягоды, соленый свиной жир и картошка с молоком, маринованный лук и квашеная капуста — казались ей такими яркими, словно она пробовала эти яства впервые.

На кухонном балконе мутти развешивала стираное белье. Девушки работали молча и слушали, как мать напевает, прикрепляя прищепками мокрые вещи к веревке. Стоявшие на плите кастрюли с пореем и редким кушаньем — свиной рулькой — наполняли кухню сладким терпким ароматом лука и уксуса.

С открытого балкона долетал мягкий ветерок, но Кристину знобило. Со времени ее возвращения дни становились все длиннее и теплее, и все же в каждом дуновении воздуха девушке чудилось дыхание зимы, словно холодные тонкие руки привидений касались ее кожи. Независимо от температуры за окном она носила зимние чулки и вязаную кофту, которую снимала лишь сидя под прямым солнцем, на заднем дворе, где курятник и дом защищали от сквозняков. Только тогда отступал холод, исходивший, казалось, изнутри ее существа.

Кристина краем глаза поглядывала на сестру и вспоминала, как они маленькими девочками беспечно бегали по коридору, не зная еще, что такое война, насилие, бомбежки и концентрационные лагеря. Но она твердо решила не упиваться жалостью к себе, поэтому отбросила эти мысли и сосредоточила внимание на ровных круглых горошинах.

Мария рассказывала ей свежие новости о том, кто вернулся с войны, а кто нет, а также кто из местных девушек крутит романы с американскими солдатами.

— Хельгард Коппе едет со своим Ami[97] в Америку, — сообщила она Кристине.

— Нельзя винить девушку за то, что она ищет любви, где бы она ее ни нашла, — заметила Кристина. — Немецких парней осталось мало.

В эту минуту мутти вышла с балкона, прошагала через кухню и поспешила вниз по