Алла Панова - Миг власти московского князя

В горнице, освещенной последними лучами заходя­щего солнца, князь увидел Марию. Она, испуганно глядя на него, поспешно поднялась с лавки и замерла, словно боялась сдвинуться с места, чтоб не спугнуть видение.

— Голубка моя! — кинулся к ней князь, обнял, расцеловал, прошептал горячими губами: — Истоско­вался я по тебе, горлица моя ненаглядная.

Она, боясь поверить своему счастью, едва сдержи­вала готовые пролиться слезы. Знала, что поначалу князь, увидев блеснувшие в ее глазах слезинки, забот­ливо успокаивал, целовал влажные глаза, но теперь всякий раз, когда видел ее заплаканное лицо, начинал сердиться и, оставив ее в слезах, уходил в свои покои.

Подхватив невесомое тело, Михаил Ярославич за­кружился с ним по горнице, смеясь и целуя все еще ис­пуганную Марию, а потом бережно опустил ее на ложе и сам повалился рядом. Кажется, только теперь она опомнилась, протянула к нему руки, осторожно дотронулась до щеки, нежно провела ладонью по мягкой бо­родке и как‑то робко улыбнулась. Князь весело засме­ялся, прижал ее к себе и снова начал целовать, ткнул­ся носом в шею, обжег поцелуем порозовевшую щеку и, добравшись наконец до алых губ, жадно впился в них. Как давно он не был с ней так нежен, не ласкал так истово, не сжимал в объятьях так, словно боялся лишиться ее, не шептал, что любит.

Уже звезды серебряной крупой обсыпали черное небо, а князь в радостном возбуждении все шептал ей горячие слова, не зная устали, наслаждался ее послуш­ным телом. Когда он, откинувшись на измятые подуш­ки, погрузился в сон, Мария, осторожно сняв его тяже­лую руку со своего бедра, стараясь не разбудить князя, встала с ложа, подняла с пола измятую рубаху и, надев ее, на цыпочках подошла к образам. Зажав левой ру­кой разорванный ворот рубахи, она, поправив лампад­ку, опустилась на колени и, безмолвно шевеля опух­шими губами, стала молиться, то и дело вытирая вы­ступавшие слезы.

Утром Михаил Ярославич проснулся от присталь­ного взгляда, обращенного на него.

— Что так смотришь на меня, лада моя? — спро­сил он мягко и снова притянул Марию к себе, поцело­вал темные, горящие каким‑то внутренним огнем гла­за. — Почему личико твое милое нынче так бледно? Уж не захворала ли ты, горлинка?

Он снова протянул к ней руки, хотел обнять, но она отстранилась и очень тихо сказала:

— Я, сокол мой ясный, не хворая, — замолчав на мгновение, словно решая, надо ли открывать князю свою тайну, и вдохнув поглубже как перед погружени­ем в воду, отважилась: — Тяжелая я, Миша. Ребеноч­ка твоего ношу под сердцем.

— Что ж молчала до сей поры? — едва ли не вскрикнул князь и, прижав ее к себе, снова стал цело­вать.

— Да погоди, погоди, Миша, — пыталась отстра­ниться Мария.

Однако он не выпускал ее из своих объятий, и она, сдавшись, откинулась на подушку, нежно обхватила его руками, ощущая под ладонями крепкое сильное те­ло, игриво уворачивалась от щекочущей шею бороды, тихо смеялась, теребя тонкими пальцами светлые пря­ди, обрамляющие молодое лицо.

— Что ж молчала? — спросил он через некоторое время. — Такую‑то радость от меня утаила!

— Не таила я, Миша, ничего, — сразу посерьезнев, ответила она, — кому ж я об этом сказать‑то могла, ежели ты к моей горнице дорогу стал забывать?

— Винюсь, ладушка моя ненаглядная, прости ме­ня, непутевого, — усмехнувшись, сказал на это князь и нежно погладил Марию по голове, — дел у меня нын­че прибавилось. Знаешь ведь, что лишь намедни в Москву воротился и уж снова город покидать при­шлось.

— Что Москву надолго оставлял, мне это ведомо. Но о том моя душа болит, что меня забывать стал. Од­на вечерами у окошка сижу, одна ночки коротаю.

— Не хотел я тебя прогневить! Веришь ли? — стал шутливо оправдываться князь. — За важными разго­ворами допоздна сидим, вот и не хотел тебя беспоко­ить, сон твой тревожить.

— Ране не боялся посередь ночи разбудить, а тут на тебе — поберег! — упрямо надула Мария губы.

— Ну, ну, совсем осерчала. Угомонись, голуба моя! Тут я! С тобою рядом! Скажи‑ка лучше, кого мне ждать? Сына, богатыря али дочку, всю в тебя — краса­вицу?

— Кто ж тебе такое загодя скажет, — ответила Ма­рия, смягчившись. — Ты ж наверняка сынка хочешь? Разве ж я не права?

Михаил, смущенно улыбнувшись, кивнул, снова собрался поцеловать ее, но она решительно отстрани­лась.

— А думал ли ты, что с дитем станется, когда он на свет появится? Кем ему быть? Вот то‑то и оно! — Еще ночью она решила, что все скажет князю, обо всем спросит, и теперь говорила твердо, не спуская с него пристального взгляда, будто хотела понять, будет ли он с ней правдив, не станет ли лукавить. — Моя судьба меня нынче меньше всего заботит. Я твоей любовью живу и одному твоему ласковому слову радуюсь. — Ее возлюбленный хотел что‑то сказать, но она прикрыла ему рот ладонью: — То, что я с тобой, Миша, в грехе живу — это моя печаль, а вот как же быть с дитем во блуде прижитом? Он ведь ни в чем не повинен, а уж с его первого дня грех на нем будет!

— Знаю, к чему клонишь, — спокойно произнес князь, поднимаясь с ложа, — догадываюсь. Ведь и мое сердце не камень. Только говорил уж, что не могу я тебя под венец вести, пока с одним делом не разделался. Оковами тяжелыми оно на мне. Вот как только все уладится, и обвенчаемся.

— Но теперь же мне не одной горе мыкать! — воскликнула она, и в ее дрожащем от волнения голосе явственно слышался упрек.

— Если б сразу ты сказала обо всем, так я успел бы к нынешнему дню все обдумать, потому не серчай! И о нашем с тобой ребенке не беспокойся. Все с ним ладно будет. Как‑никак княжеского рода, а потому и дорога его не в посад лежит, а в княжеские палаты.

— Твоими бы устами да мед–пиво пить, — прогово­рила она сквозь слезы.

— Все уладится, Марьюшка, будешь ты у меня, красавица, великой княгиней, в городе стольном жить–поживать, — приговаривал князь, гладя ее по растрепанным темным волосам.

— Что ж, слова твои как елей. Из посада — да в княгини! — проговорила Мария, надув губы, но нео­жиданно до нее дошел смысл сказанного, и она устави­лась на князя, пытаясь понять, не шутит ли он. — Это как же? Из посада — да сразу в великие? Кто ж меня туда пустит? Да и ты — князь удельный. А во Влади­мире дядя твой сидит!

— Не хотел я тебе о своих задумках до поры до вре­мени говорить, но с кем же мне еще поделиться, как не с родным человеком? Ты ж ребенка моего под сердцем носишь. Потому доверяю я тебе, — сказал князь, вни­мательно глядя на Марию.

Присев на край ложа, он положил ей руку на плечо и вкратце поведал и о том, что подозревает Святослава в причастности к смерти отца, и о том, что хочет ото­мстить ему за это и самому занять великокняжеский стол. Ни жива ни мертва внимала она его словам, взды­хала по–бабьи, участливо иногда качала головой, по­рой удивленно вскидывала брови, а когда он завершил свой рассказ, смотрела на него со страхом, не будучи в состоянии произнести хоть слово.

— Теперь ты о делах моих осведомлена. Все тебе поведал. Надеюсь, что будешь мне в моем трудном деле опорой, а не ковами. Знай: все делаю я не ради корыс­ти, а лишь затем, чтоб зло искоренить. А как сяду во Владимире, и о нашем с тобой счастье да о будущности дитяти нашего позабочусь.

— Ой, Миша, чтой‑то боязно мне за тебя! А ну как стрый супротив выступит? У него сил‑то поболе! Что ж тогда? — Она закрыла лицо руками, а потом, скрестив их на груди, сказала твердо: — Ты не печалься, Миша! Я обузой тебе не стану. Лишь об одном прошу: береги себя. Ведь кроме тебя, сокол ты мой ясный, меня… нас, — поправилась она, провела ладонью по животу, который совсем не выдавал ее положения, и продол­жила решительно: — Ведь кроме тебя, Миша, нас за­щитить нынче некому.

Михаил утвердительно кивнул.

На самом деле он и раньше не мог понять, как ему следует поступить с Марией, а теперь и вовсе ломал го­лову, что делать. Ослепленный первым сильным и ис­кренним чувством, он совсем не думал о последствиях своего опрометчивого поступка, лишь через некоторое время, поймав укоризненные взгляды воеводы, ре­шил, что пускай все остается так, как есть.

Не без наущения Макара, считавшего, что москов­ская зазноба «не по роду» требует к себе от князя слишком много внимания, Егор Тимофеевич будто невзначай пару раз напоминал Михаилу Ярославичу Mономаховы «Поучения», говорил, что, мол, в пьянстве и блуде погибают душа и тело и что даже женам — воевода особенно выделял это слово — не должно давать над собою власти. Видя, что князь не воспринимает его намеки, он как‑то сказал ему напрямую, что, мол, Ма­рия вправду девка ладная да видная, но мало ли таких еще встретится, не всех же под венец вести. И сам Ми­хаил Ярославич, когда немного поостыл любовный жар, охвативший его, стал понимать, что как ни хоро­ша его зазноба, а в жены тем не менее следует брать дочку какого‑нибудь князька, пусть даже и захудалого: все‑таки поддержка будет, да и приданое не поме­шает. А если не торопиться с выбором, можно пригля­деть невесту из хорошего рода, чтоб ему ровня была.