Геннадий Ананьев - Риск. Молодинская битва

Честные по природе, доверчивые русичи вышли из своей походной крепости брататься с неведомыми пришельцами и были тут же посечены саблями.

Этот урок долго помнили воеводы и дружинники русских городов и старались впредь не попадаться на удочку, однако хитрость и коварство степняков были настолько неожиданными и непредсказуемыми, что не раз еще дружины князей русских гибли не за понюх табака, сдавали даже неприступные города, как Козельск,[248] меньшей по силе рати.

«Нынче вы у меня попляшете под мою дудочку! — довольный полностью гуляй-городом и воодушевлением воинов, жаждущих сечи с ворогами, торжествовал Михаил Воротынский. — По заветам чингисхановским и субудеевским бить вас буду!»

Позвал Фрола Фролова и Никифора Двужила.

— Скачи, Фрол, в Опричный полк и скажи: пора дей ствовать. Как только Богдан Вельский выведет на гуляй крымских лазутчиков, тут же пусть выходит полк на дорогу. Поспеши.

Фрол вышел, а князь Михаил Воротынский, повременив немного, спросил боярина Двужила:

— Перебежчик у тебя готов?

— Да.

— Пусть бежит.

— Ясно.

Если Фрол Фролов не знал, в чем суть предстоящих Передовому полку действий, и это недоверие главного воеводы считал оскорбительным, о чем хотел известить Богдана Вельского, которого надеялся встретить в Опричном полку, то Никифору Двужилу хорошо был знаком замысел князя Михаила Воротынского, ибо он сам принимал участие в его разработке, поэтому Никифору не нужно было растолковывать, какие наставления давать тому, кто готов пожертвовать собой, готов к мучениям и даже смерти ради победы над ворогами.

Когда же Никифор Двужил отправил перебежчика, князь Воротынский вновь позвал его на совет.

— Сына еще покличь.

— Может, Фаренсбаха с Черкашениным позвать?

— Нет. Еще не время. Придет и их час.

Дело в том, что Михаил Воротынский никак не мог определиться с полком Левой руки. Стоит тот заслоном у Наро-Фоминска, перекрывая Калужскую дорогу, но крымцы по ней не пустили ни одного тумена. Можно, стало быть, звать полк в гуляй-город. Увы, хочется и колется, да мама не велит. Вдруг Дивей-мурза замыслит часть сил перекинуть на Калужскую дорогу, чтобы осадить и Наро-Фоминск, и Боровск, тогда как? Увидит пустоту и рванет основными силами по пустой дороге. Поломаешь голову, чтобы по одежке вытянуть ножки и в то же время не остудить их. Тысяч бы двадцать еще, тогда можно было бы ладней все устроить.

Как на духу выложил свои сомнения Михаил Воротынский верным боярам, своим мудрым советникам, затем спросил:

— А как вы думаете?

— Мы, князь, вели уже об этом речь. Есть нужда спешно звать полк Левой руки. Не оказалось бы поздно. Нужен ли он к шапочному разбору?

— Опасаюсь вовсе оголить дорогу.

— А ты не оголяй. Раздели Сторожевой полк. Пусть половина его в подмосковных монастырях остается, другую — перебрось на переправу. Повели насмерть заслону стоять, если что. Насмерть!

Не сразу ответил Михаил Воротынский. Более четырех тысяч воинов либо просидят в безделии, либо погибнут все до одного. И так, и эдак — все одно прореха. Ощутимая. Если Девлет-Гирей достигнет Москвы, в монастырях всего четыре тысячи встанет ему на пути, а не весь восьмитысячный полк. Большая разница.

Никифор Двужил понял состояние князя и успокоил его, приободрив:

— Не столь уж велик риск, чтобы так кручиниться. Пока все идет ладом.

— Поплюй, отец, через левое плечо, — покачал головой Косьма, и Воротынский с ним вполне согласился.

Однако плюй или не плюй, а события перед решающим сражением разворачивались точно по задуманному главным воеводой и его соратниками плану. Князь Одоевский привел основные силы полка Правой руки в подготовленное для него зажитье, что левее на версту от гуляй-города в глубине леса, окольцевав себя плотно засадами от лазутчиков. Полк Левой руки, замененный частью Сторожевого, двинулся уже к гуляй-городу, чтобы встать вместе с Большим полком, немцами-наемниками и казаками Черкашенина за гуляями, — все шло как по писаному, только лишь у опричной тысячи вышла небольшая промашка. Опричники ловко вывели крымских лазутчиков к берегу Рожай, и те опешили от удивления. Попытались было пересечь речушку, чтобы рассмотреть внимательней невесть откуда взявшуюся крепость, но пара болтов выбила двоих всадников из седла. Тогда десятник, понявший, что они обнаружены, а об увиденном надо непременно сообщить своим начальникам, крикнул, чтобы всадники скакали бы, укрываясь в лесу, каждый к своему стану, поодиночке, а сам пустил коня намётом прямо по дороге, нисколько не таясь. Опричники не стали его догонять, остальных же всех посекли болтами, и это была ошибка.

Десятник — к Теребердею-мурзе, миновав своего тысяцкого. Пал ниц.

— Вели переломить мне хребет. Я оставил свою десяту, велев всем возвращаться самостоятельно.

— Почему ты так поступил?!

— Мы увидели крепость гяуров. На холмах за небольшой рекой, которую можно пересечь не слезая с коня. Я направил коня к берегу, но нас обнаружили. Я решил, что кто-то из нас должен остаться живым. Я поскакал по дороге, не жалея коня, гяуры стреляли мне вслед, но не попали. Я правильно рассчитал: по лесу дольше и опасней. В нем много гяуров. Я рассчитывал на дерзость и победил.

— Ты достоин награды. Ты сам все расскажешь лаш-каркаши.

Десятник ликует: говорить с самим предводителем похода! Какая великая честь!

Рассказывая Дивей-мурзе обо всем, что он видел за речкой на холмах, десятник старался быть точным, но все же не смог сдержаться, чтобы не приукрасить, не выпятить действия своей десятки, как ловкие и смелые. Окончив доклад, добавил:

— Если кому Аллах поможет вернуться, тот достоин получить награду.

— Будет так, — согласился Дивей-мурза. — Тебя же назначаю сотником. Станешь во главе той, какую определит тебе Теребердей-мурза. Пока же оставь нас.

— Воевода Воротынский хитрей лисы. Он хочет, чтобы мы повернули обратно и начали штурм их крепости на колесах. Для нас это тоже многое решит. Тогда мы пойдем до Москвы без задержки и легко возьмем ее. Но согласится ли повернуть тумены ДевлетТирей? Он не видит ничего, кроме саадака, найденного в пыли. И все же я предложу ему разделить тумены. Частью продолжить двигаться к Москве, часть повернуть на гуляй-город. Разгромив его, тумены присоединятся к нам у Москвы.

— Мое мнение иное, уважаемый лашкаркаши. Не стоит пока ничего говорить Девлет-Гирею. Я пошлю тумен на крепость гяуров и разнесу ее.

— О гуляй-город споткнулся сам Субудай-богатур.

— У Субудая было мало нукеров, у нас же их — тьма!

— Приму твой совет. Но прежде пошли еще лазутчиков. Опасно верить одному.

— Пошлю. Десятки десятков.

Не нужно было столь расточительно действовать Теребердею-мурзе, ибо Богдан Вельский получил серьезное внушение от князя Хованского и пропустил бы к гуляю одну-единственную лазутную десятку, когда же их полезло видимо-невидимо, опричникам пришлось потрудиться основательно, чтобы пропустить всего лишь одну, из которой должно было вернуться не более половины. Всех остальных лазутчиков секли опричники в густом подлеске безжалостно.

Едва сообщили Дивей-мурзе побывавшие на берегу Рожай-реки об увиденном, как в стане замыкающей крымской сотни появился перебежчик и заявил:

— Говорить стану либо с лашкаркаши, либо с самим ханом Золотой Орды.

Предвидя для себя великую выгоду, сотник повез перебежчика, приторочив его к седлу вьючной лошади, напрямую к Теребердей-мурзе. Но перебежчик не захотел говорить с главой ногайских туменов, несмотря на угрозы того вытащить из него все жилы.

— Ты вытянешь жилы из меня, великий хан Золотой Орды вытянет их из тебя, Теребердей-мурза.

Значит, важные сведения имеет предатель, потому и ведет себя так дерзко. За каждое из непочтительных слов он достоин казни, но…

— Я отвезу тебя, предающего своих, к лашкаркаши, но он не примет на веру твои слова, если не подтвержу их я. Тебя тогда ждет пытка.

Теребердей-мурза все же надеялся сам получить сведения от перебежчика и, если сведения будут того стоить, преподнести их Дивей-мурзе, а то и самому хану, как лично добытые в пытках от захваченного языка. Увы, перебежчик твердо стоял на своем:

— Я пришел по доброй воле. Пришел служить великому хану! За такое не пытками награждают!

Теребердей-мурза фыркнул и произнес со змеиной ухмылкой:

— Если так, едем за наградой.

Дивей-мурза принял перебежчика ласково, велел немедленно снять с него путы и принести кумысу и, дождавшись, пока русский предатель осушит, подражая обычаям степняков, мису, не отрывая от нее губ, все с той же мягкостью в голосе пригласил к разговору.

— Ты хотел говорить с великим ханом, да продлит Аллах годы его могущественного царствования, или со мной. Я слушаю тебя.