Елена Съянова - Плачь, Маргарита

— Да, я думал об Элен. И мысли у меня были кровожадные. — Он слегка рассмеялся, потом сильно потер лоб и виски. — Дурацкое состояние… Никак не приду в себя.

— Роберт, а у меня еще кое-что. Но если ты плохо себя чувствуешь…

— Да, нет, просто все время сонливость.

— Ты принимаешь что-нибудь?

— Кофеин, но редко. И обрати внимание на бутылку — мы уйдем, а она останется.

Эльза улыбнулась.

— Тогда я выступлю в качестве лазутчицы. В Бергхофе принято решение, что тебе следует, по сценарию Кренца и Франка, как можно скорее извиниться перед Зендлером и это дело закрыть.

— Так решил фюрер?

— Он не возражал.

— Спасибо, Эльза. Мне важна эта… деталь. Потому что извиняться я не намерен.

— Будешь настаивать на версии лжесвидетельства?

— Нет, на версии амнезии.

— Роберт!

— Эльза, говорю тебе, я был пьян. Кратковременное выпадение памяти в таком состоянии обычное дело.

— Роберт, зачем тебе это?

— Зачем позориться на всю страну? А я мазохист.

— Боюсь, тебе не позволят…

— Я потому и спросил, есть ли приказ фюрера.

— Нет — так будет! Хотя…

— Вот именно! Знаешь что, давай еще потанцуем. Ну его ко всем чертям!

Эльза вернулась домой заполночь с огромным букетом из белоснежных роз. Муж читал в постели и ждал, когда она скажет, где была. Когда она легла, он повел носом.

— Ты еще и пьяна?

— Две рюмки коньяка.

— А цветы откуда?

— Я была на свидании.

— Кто-то из старых друзей?

— Угу.

— Как его зовут?

— Роберт.

— Из университетских? Я знаю его?

— Конечно.

— Он что, влюблен в тебя?

— Он влюблен в твою сестру Маргариту.

— Тьфу! — Рудольф с досадой отвернулся и погасил лампу Потом снова зажег. — А цветы откуда?

— Ты уже спрашивал. Мы танцевали.

— На заседание политсовета у него сил нет, а на танцы хватило? Все-таки по какому поводу цветы?

— По такому, что я женщина, зануда! Он обнял ее и поцеловал.

— И где же вы провели вашу тайную вечерю?

— В Швабинге. Ты сам понимаешь, что я должна была его предупредить. Ты же не догадался.

— Да он спит, как барсук! Ты бы их видела! Убил бы.

— И Грету?

— Обоих. Ты ему все рассказала?

— Все.

— И, конечно, извиняться не желает?

— Ты бы извинился?

— Только по приказу фюрера.

— А приказ будет?

Рудольф вздохнул. Гитлер уже сказал, что приказывать Лею не станет. «Не хочу ломать его волю, — пояснил он. — Поговори с ним. Попытайся убедить».

— Все-таки где он нашел такие розы? Вот что я желал бы знать! — продолжал Рудольф, снова целуя ее. — Спи. Спокойной ночи.

Утром, открыв глаза, она некоторое время лежала с ощущением счастья. Так она просыпалась, когда он был рядом с ней. Сейчас его не было, зато на столике рядом с букетом Роберта стоял почти такой же букет влажных полураспустившихся белых роз.

Гитлер приехал 21 августа поездом в 14.30; вместе с ним и остальные. Фюреру не терпелось вернуться в Мюнхен — плохие предчувствия тяготили его и подталкивали. Как всегда в сильном раздражении, он готов был рвануть напролом, но страх окончательно потерять Ангелику заставлял хитрить и сдерживаться.

Он знал, что во всем мире лишь четверо могут повлиять на нее; и эти четверо были близки ему, были союзниками (кроме разве что Маргариты, внутреннее сопротивление которой он постоянно ощущал). Сейчас Рудольф, Эльза, Роберт и Маргарита сидели вокруг него за обеденным столом, и он со смиренным видом, а то и просительно глядел в их строгие лица, избегая лица Ангелики, причинявшего слишком сильную боль. Адольф чувствовал, что все они уже приняли какое-то решение, но пока не угадывал его. Интуиция, впрочем, шептала, что решение принято не в его пользу, но все внутри сопротивлялось этому, и поверить в предательство он не мог. Однако когда после обеда, с молчаливого согласия остальных, к нему для разговора подошла Эльза, он похолодел — если выбрали ее, значит, все кончено.

Гесс и Лей вышли покурить. Грета отправилась за лекарством, Гели — за нею, и наконец они остались с Эльзой одни в тягостной тишине ожиданья.

— Ты хочешь мне что-то сказать, дорогая? — начал Адольф, с трудом выравнивая дыханье. — Я готов. Я перенес столько ударов, что сам удивляюсь, как еще не разучился чувствовать боль.

— Помнишь, как четыре года назад ты спросил меня: «Что с тобой, дорогая? Отчего ты грустишь?» И сам же ответил: «Я знаю отчего. Но мы, мужчины, так устроены, нас иногда нужно подтолкнуть…» Но тогда ты подтолкнул меня к счастью.

— Это когда ты сказала Рудольфу, что уезжаешь в Италию, и он тотчас сделал тебе предложение? Он сделал бы его и без этой невинной выдумки.

— Но тогда я впервые задумалась, что значит для меня остаться без него. Я попыталась почувствовать это и… Какое счастье, что не успела! что эта оказалось не нужно! Не знаю, могу ли я понять, какой это ад — утратить самого близкого человека, и можно ли вырваться из этого ада…

У него опять похолодело в груди и онемели ноги. Она взяла его руку в свои и погладила ладонь. Как мало таких мягких и бескорыстных прикосновений дарила ему жизнь. Он зарыл глаза, пережидая приятную слабость, и без стыда ощутил во рту соленый вкус пролившихся слез. Ему хотелось, чтобы она снова и снова ласково гладила ему ладони, как это в детстве делала мать, утешая его, избитого отцом, плачущего от горя и боли. Как редко руки женщины приносили ему такое наслаждение, как дружеская ласка милой жены Руди. Он открыл глаза, почувствовал, что лицо его мокро от слез, покачал головой и улыбнулся. Боль уже не резала так остро, хотя сконцентрировалась в одном сверлящем мозг вопросе: «Кто он? Кто?»

Спросить Эльзу он не захотел, видя в этом унижение для себя. Чувствовал он себя уже сносно. Неизвестность угнетала, но он верил, что узнает имя своего врага, и жизнь снова исполнится смысла.

За завтраком Ангелики не было — она не решалась показаться Рудольфу на глаза. Еще сильнее было опасение встретиться с дядей. Но сколько ни пытайся перехитрить судьбу, она все равно выведет тебя в нужное место именно тогда, когда тебе меньше всего этого хочется. Судьба настигла Ангелику в, казалось бы, безопасном месте — квартире Роберта Лея, где визит Адольфа никак не ожидался. Сам Лей уехал с адвокатами, Маргарита отправилась за покупками, а Гели с увлечением изучала обширную библиотеку Роберта. Она как раз разглядывала иллюстрации к «Потерянному раю» Мильтона, жалея, что книга на английском языке, когда приехал Гитлер.

Фюрер приехал по делу. Ему и в голову не приходило разыскивать Ангелику здесь. Когда охранник сказал, что дома одна фройлейн, Гитлер решил, что это Маргарита, и поднялся наверх кое-что у нее уточнить. Увидев Ангелику, он испытал не меньший шок, чем она. Эмоционально он не был готов к встрече и, может быть, поэтому особенно остро осознал, что терять Ангелику не намерен.

Как всегда, начиная борьбу, он ясно определял для себя главные направления атаки. Сейчас их было два — Ангелика и тот, имени которого он пока не знает.

— Ты что, избегаешь меня? — спросил он, присев к столику, где лежали стопкой отобранные ею книги. — Напрасно. И… неудобно. Всем. Ты ставишь своих друзей в неприятное положение.

— Я не избегаю… Я искала Мильтона…

— Нашла?

— Только на английском.

— Мне языки никогда не давались, — заметил он. — Послушай, я кое-что знаю, правда, от других, не от тебя. Ты могла бы и сама признаться. Было бы честней.

Она молчала, трогая пальцем корешок книги.

— Кто он такой? Чем занимается? Мне любопытно. Наверное, неплохой парень. На дурака бы ты меня не променяла?

Она быстро вскинула глаза и снова опустила. Он почувствовал, как под сердцем начало жечь.

— Ты давно его знаешь? Как его имя?

— Вальтер.

— Вальтер… — Он вздохнул. — Ну и что он делает, Вальтер? Работает? Учится?

— Он художник.

— Художник? Надо же! И он уже писал тебя?

— Да.

— Покажешь? Хочется взглянуть.

— У меня нет с собою.

— Да, понятно. Приходи сегодня домой. Поговорим.

Под сердцем жгло все сильнее, но взгляд его был спокоен. Она смелей заглянула в его глаза и не увидела в них никакой опасности для себя — только горе. Гели растерялась. Она не верила ему, не могла верить. Но он сидел, устало сгорбившись, и глядел прямо перед собою.

Не было никакой угрозы ни в его словах, ни в этой позе человека, со всем примирившегося. Нет, она не верила ему, но чувствовала жалость…

В это время домой вернулся Лей, раздраженный и обессиленный, в насквозь мокрой от пота рубашке. Он надеялся увидеть Маргариту, чтобы пожаловаться на весь мир, но вместо нее застал в библиотеке сцену, свидетелем и участником которой меньше всего хотел стать. Лей сделал попытку тихонько отступить за полуоткрытую дверь, но Гитлер проворно встал и протянул руку.