Погоня за ветром - Олег Игоревич Яковлев

Ознакомительный фрагмент

переглянулись и, не сговариваясь, молча повернули обратно к посаду.

Варлааму совсем не хотелось идти к Матрёне, но Тихон настоял и едва не силой потащил его к знакомому уже крутому крыльцу. Весёлая молодица, лукаво подбоченясь, встречала их в просторных сенях.

— А, знакомцы давешние! Что ж, входите. Гостям завсегда рада. Палашка! — окликнула она горничную. — Пирог готовь да кашу, да щи. Извиняйте, отроки княжьи, уж чем богаты, тем и рады. В теремах не сиживали, яства изысканные не едали. Мы ужо по-простому, по-домашнему. Без хытростей заморских.

Есть совсем не хотелось, но, чтоб не огорчать радушную хозяйку, Варлаам с поклоном и словами благодарности сел за стол рядом с Тихоном.

— Говоришь, одна живёшь тут, женщина добрая. Но, гляжу, дом у тебя добротный, и одета ты справно. Верно, пряслицами торгуешь, от этого и доход хороший имеешь? — спросил он, отведав вкусных щей.

— Дом сей от мужика достался. Сам-то он с товаром ушёл в Угры да тамо и сгинул. Огневица скрутила в пуште ихней. — Матрёна вмиг погрустнела и тяжело вздохнула. — Вот и живу вдовицей. Три года уж. Сперва белугою выла, нареветься не могла, ну а потом, що ж деять, мало-помалу стала мужние дела проворить. Да токмо пряслица — что, от их навар невелик. Частью на мужнино наследство живу. Ну, еще брат помогает. Всякую рухлядишку[65] с им вместях продаём на торгу, лавка у нас на двоих тамо. Ну, промысел кой-какой давеча наладили, скору[66] из Берестья[67] возим, ткани многоценные из немцев, сим такожде торгуем. Да ты ешь, ешь, добр молодец.

На некоторое время в горнице воцарилось молчание, а затем Тихон неожиданно спросил:

— А ты, Матрёна, о князе Даниле чегой-то нибудь слыхала? Бают, хвор он.

— Слыхивала, как же. Да токмо, мыслю, вам, отрокам княжим, поболе мово о сём ведомо. Аль не так? Аль и не отроки вы вовсе? — Она хитровато уставилась на гостей.

— Тут вот какое вышло дело, хозяюшка, — начал степенно, не торопясь, Варлаам. — Три года назад отправил нас с Тихоном князь Даниил в Падую, в университет, наукам разноличным обучаться. А воротились мы только что вот. Приходим в княжеский терем, а там нам и говорят: князь Даниил на смертном одре. Велели нам укрыться пока у боярина Маркольта, немца. Вот мы там поселились и ждём, не знаем, что дальше. Как нам быть?

Он передёрнул плечами.

— У Маркольта? — переспросила молодица и отчаянно всплеснула руками. — Да кто ж вам такое насоветовал?! Скряга, каких свет не видывал, Маркольт сей! Да и окромя того… Помните, верно, как на Чудском озере покойный князь Александр лыцарей ливонских посёк. Дак вот, слыхала я, Маркольт-то средь тех немцев ливонских был. И не лыцарем даже, а пешцем простым. Кажись, кнехтами[68] они у их прозываются. Еле спасся он тогды, выплыл на брег из-подо льда, а после сюда вот, в Холм-то, и подался. И бабьим своим худым умом смекаю, зря князь Данило таким, как он, потакает. Обжился тута немчин, разбогател, оженился на одной вдовушке боярской. Обольстил её словесами красными да вежеством своим бесстыжим. А потом боярыня та померла внезапу. Люди сказывали, яд он ей в яства подкладывал, такой, что медленно человека убивает. Тако вот сохла, сохла вдовушка сия и чрез год-то и почила. Ещё баили[69], уж не ведаю, правда аль нет, будто б Маркольт сей — полюбовник княгини Львовой, Констанции.

— Дак ить князь Лев нас к ему и послал, — недоумённо пробормотал Тихон.

Варлаам ожёг его неодобрительным взглядом (нечего, мол, болтать лишнего!) и поспешил перевести разговор на другое:

— За те три года, что мы на Руси не были, вижу, многое здесь переменилось. Бурундай похозяйничал на Волыни и в Галичине, городки разметал, данью города и сёла обложил. Не удалось князю Даниилу с мунгалами совладать.

— Да уж, отроче. — Матрёна, сев напротив Тихона, подпёрла кулачком румяную щёку. — Седьмицу цельную стоял Бурундай возле Холма. Ужо как свистели и кричали они под стенами — жуть! Дом ентот разорили, пожгли, пришлось его чинить, подновлять!

Говорила молодица с Варлаамом, а смотрела на Тихона, ясные, лучистые глаза её светились лукавинкой, улыбалась она и, казалось Низиничу, ждёт не дождётся, как бы поскорей остаться с Тихоном вдвоём.

Варлаам, усмехнувшись в усы, сказал:

— Что же, добрая женщина. Благодарю тебя за хлеб-соль, но пора мне. Смеркается за окном.

— Да куда ж ты?! — встрепенулась Матрёна. — На нощь-то глядя!

— Как куда?! — удивился Варлаам. — К Маркольту. Там мне быть велено.

— Да ну его ко всем чертям, Маркольта сего! Право слово, друже! Оставайся тут, у Матрёны. Она тебе в сенях постелит, — стал упрашивать товарища Тихон.

— Нет, Тихон, нет. — Низинич отрицательно замотал головой. — Ты оставайся, а я пойду.

Он поклонился хозяйке и поспешил на двор.

В небе сияла яркая луна. В её свете Варлаам, сжимая в деснице крыж висевшей на поясе сабли, быстро пересёк торговую площадь и поспешил по увозу на гору. Беспрерывно тревожно озираясь по сторонам, он вскоре достиг хором Маркольта. Во дворе за забором стоял шум, сверкали огни факелов. Варлаам остановился у ворот, прижался спиной к тыну и прислушался.

— Коффорили, принц Лео им так фелел, — узнал он знакомый голос скупердяя-немца.

— И где ж они, люди сии?! А ну, отвечай, не ври! — раздался другой голос, недовольный и грубый.

— Не снаю, Крикорий Фасильич!

— Так, может, те пятки погреть огнём, чтоб вспомнил враз?

— Нет, нет, фоефота! Я — не снаю! Ушли они. Наферное, что-то сапотосрили!

— А как их звать?

— Отин — Фарлаам, а трукой… — Немчин замялся. — Тьихон, кажется. Ну та, Тьихон.

— Вот что, немчура поганая! Оставлю я у тя шестерых воев. Еже те двое вернутся, тотчас их похватают — и в поруб. А ты воев моих покуда схорони. И помни: княгиня Юрата твоих заслуг не забудет. Но еже… Еже ко Льву передашься, гляди у мя! Я тя из-под земли вытащу, змий!

Тяжёлые сапоги с боднями[70] прогромыхали по ступеням крыльца. Варлаам, ни жив ни мёртв, застыл, прислонившись к тыну, и смотрел, как большой отряд оружных ратников выехал из ворот и медленно, шагом засеменил вдоль увоза в сторону княжеского дворца. Подождав ещё некоторое время, он опрометью