Гилель Бутман - Время молчать и время говорить

– Ты еще зеленый зэк. Поживешь с мое – будешь знать: опытный заключенный никогда не откажется от еды, даже если сыт. Ведь смотри, сейчас предложили кашу, а завтра вдруг останется рыба. А раз откажешься, мент в другой раз уже не предложит. Понял? Учись, пока я жив.

Мы изучили "правила", висящие на стене камеры, но еще лучше поняли исключения… Теперь каждый надзиратель отличался у нас не только кличкой, но и своим характером. Мы знали, что, если дежурит "Шкаф", можно лежать днем на койке, а если "Чапаев" – ни в коем случае. Если в камеру входит корпусной "Интеллигент", потребует докладывать, а если "Спортсмен", – спросит, есть ли жалобы, или просто откроет и сразу же закроет за собой дверь камеры. Если ведет на допрос заикастый "Лумумба", надо держать руки назад всю дорогу, а если ведет простоватый "Эмигрант из Вологды" – то только тогда, когда кто-нибудь из начальства идет навстречу. Да еще заботливо спросит по дороге: на горшок ходил?

Тянутся однообразные дни жизни зэка ленинградского Большого дома при неестественной тишине, при тщательно закрытых окнах. Все разговоры с соседом переговорены, и ты ждешь какого-нибудь исключения из рутины. А исключения известны наперед. Ежедневная прогулка с сокамерником в маленьком деревянном тюремном дворике. Раз в десять дней мытье под душем. Раз в месяц кривоногая Маша приносит книжки из тюремной библиотеки, и ты можешь видеть через кормушку женское лицо. (Однажды она вошла в камеру, и поэтому мы знали, что она кривоногая.) Мы знали заранее дни бритья и дни стрижки. Какое-то разнообразие. Можешь увидеть в зеркале свое лицо, а в углу комнаты – заметенные волосы. Раз я увидел темные волнистые женские волосы с проступавшей сединой – Сильва Залмансон начала седеть.

Кроме предвиденных исключений из рутины, есть еще непредвиденные. Например, шмоны. Мы знаем, что у нас в камере нет недозволенного, шмоны нам не страшны, наоборот, они разряжают одуревающе однообразную обстановку.

Вот открывается дверь и входит "Подушка" с каким-то неизвестным нам молодым надзирателем. В руках у "Подушки" мощная лампа, за ней тянется длинный кабель, ибо в камерах розеток нет.

– Ну, сознавайтесь, – говорит добродушный "Подушка", – какие прячете в камере запрещенные предметы?

– Револьвер, два кинжала, – дружно отвечаем мы.

– Где прячете? – весело осведомляется "Подушка"? – Там, – киваем мы в сторону раковины.

– Ну что ж… поищем, – "Подушка" тянет шнур к раковине и по-крестьянски обстоятельно начинает осматривать стены, пол, потолок. Мебель наша известная: две койки, тумбочка, две табуретки, раковина, унитаз. Все проверено, прощупано не раз.

– Револьвер, говорите, два кинжала, – разговаривает сам с собой "Подушка" и ярким лучом лампы путешествует по стенам. – Поищем, поищем, может и найдем… два кинжала.

Луч останавливается возле вентиляционной решетки над полом возле раковины. Она заклеена пожелтевшей от времени газетой. Такой мы нашли ее, когда поселились в камере, и восприняли ее как само собой разумеющееся, не задавая себе вопроса, кто и для чего заклеил вентиляционный штрек.

"Подушка" опускается и начинает отдирать газету. Мы, сидя на койках, с сарказмом наблюдаем за его работой и видим появляющийся пустой зев отверстия, закрытый толстым слоем пыли и паутины.

– Ну-ка, – говорит "Подушка" помощнику, – сбегай-ка, принеси кусок проволоки или какую-нибудь палочку.

Он просовывает проволоку сквозь решетку и начинает "рыбачить". Сперва его улов только паутина и слежавшаяся пластами пыль. Но вот на его лице изобразилось нечто. Клюнуло. Он стал осторожно что-то вытаскивать, помогая второй рукой. Наконец он искусно протащил сквозь прутья решетки длинный узкий пакетик, завернутый в газетную бумагу, развернул его и мы молча ахнули. На наших глазах "Подушка" легкими движениями дипломированного кудесника размотал наподобие складного сантиметра большой кусок узкой железной полосы – обруч, снятый с бочки. Кроме того, в пакетике был спрятан пяток сигарет и два остроконечных огромных гвоздя, любым из которых можно было моментально выколоть глаз и проткнуть горло.

– Револьвер, два кинжала, елки зеленые, – бросил "Подушка", закрывая за собой дверь камеры. На нас подозрения не было, ибо весь это клад был завернут в старую газету 1969 года. Около года пролежал сей "взрывоопасный" пакет, несмотря на десятки шмонов. Урки – большие мастера своего дела.

* * *

Мы сидели на койках и болтали ногами. Настроение неплохое.

– Давай, Гилельчик, изобразим, – предлагает Израиль Натанович.

– Давай. Тема?

– Об оптимизме.

– Хорошо. Проси чернила.

Израиль Натанович подходит к двери и нажимает на кнопку. Мы слышим, как с мягким звуком выпадает флажок по другую сторону от двери. Открывается кормушка.

– Чего хотели?

– Начальник, чернила и бумагу для заявления, пожалуйста. – Для Израиля Натановича солгать, как два пальца облизать.

– Сейчас выясню.

Мы получаем деревянную ручку с настоящим сменным пером и чернильницу-непроливайку, в которой булькают чернила. С момента появления вечных ручек мне не приходилось встречаться с этим инвентарем.

– Ну, кто начинает? – спрашивает Израиль Натанович.

– Давай, ты.

Он садится к тумбочке, макает перо в чернила, задумывается, потом начинает скрипеть. Написав четверостишие, уступает место мне. Трижды меняю я его возле тумбочки, и в конце концов уродец родился:

Сильный волей, духом непреклонный,

Ты помогаешь мне в беде,

Оптимизм ты мой неугомонный,

Это я решил писать тебе!

Вся в камнях и рытвинах дорога,

Путник горемычный одинок,

Не дойти до отчего порога,

Если он не видит огонек.

Огонек мерцает сквозь туманы,

Сквозь пургу и тягостную ночь,

Верен я мечтам и без обмана

Я гоню упадка мысли прочь.

Если я присяду на мгновенье,

Если я прилягу хоть на час,

Огонек останется виденьем,

Миражом в пути уставших глаз.

И тобой тогда вооружившись,

Собирая все в один комок,

Прочь гоню я мысли, что кружились,

Надежды отгоняя огонек.

Я встаю, беру мешок заплечный

И опять шагаю понемногу,

Оптимизм, ты – двигатель мой вечный.

Кто идет – осилит тот дорогу.

Я заканчиваю последнее четверостишие, а нетерпеливый Израиль Натанович уже заглядывает через плечо. Он крякает от удовольствия и хлопает меня по плечу.

– Хорошо получилось, Гилельчик, убей меня Бог на этом месте, если нет…

Да, эстафета между куплетами получилась, а вообще-то, это типичный пример того, как не надо писать стихи. Счастье еще, что первое, третье и пятое четверостишия – не мои, меня подташнивает от их пафоса.

А последняя строчка, кажется, ничего. К месту. На нашу дорогу, полную камней и рытвин, мы вышли 5 ноября 1966 года. И мы должны ее осилить, даже если нам приходится идти сидя.

10

Израилю Натановичу разрешили выписать газету. Наконец-то я дорвался. Я прочитывал газету – от призыва к пролетариям всех стран соединяться и до сведений о том, в какой типографии она отпечатана. Сообщения из-за рубежа читал несколько раз, но уже с первого раза видел, что на нашем самом Ближнем Востоке происходит что-то необычное.

Уже несколько месяцев не льется кровь на Суэцком канале. Молчат пушки, но начали говорить дипломаты. Готовятся переговоры между Египтом и Израилем. Обалдеть можно! Но самое главное – позиция Советского Союза: он готов оказать посильную помощь в прекращении кровопролития и начале переговоров между сторонами. На газетной странице рядом два сообщения: из Каира и из Тель-Авива. И перед словом Тель-Авив никаких эпитетов – ни агрессивный, ни экстремистский, ни империалистический. Жизнь моя, ты приснилась ли мне?…

А через некоторое время из Москвы провожали приехавшего по собственной инициативе вице-президента Ирака Саддама Хусейна. В газете его называли просто Саддамом, и Израиль Натанович сразу же завопил на всю комнату:

– Обрати внимание, этому бандиту сделали обрезание. Теперь он просто Саддам. Будь здоров и не кашляй!

Не было опубликовано никакого совместного коммюнике о переговорах, кроме сообщения, что стороны изложили друг другу свои позиции. Ага, значит, позиции не сошлись, значит. Советы пытались обуздать экстремизм иракского вице-президента.

Волна радости захлестнула меня. И я почувствовал благодарность Брежневу, Громыко и всей компании, как чувствуют благодарность к хулиганам, которые согласились, наконец, спрятать ножи и угомониться. И угомонить остальных.

А 31-го сентября 1970 года майор Кислых показал мне фотографию полковника Насера. На первой странице "Правды" красавец-полковник в отлично сшитом сером костюме – и в черной рамке.