Александр Филимонов - Приди и помоги. Мстислав Удалой

Взгляд юного новгородца заставил душу Мстислава всколыхнуться. И вспомнилось не столь давнее, но, оказывается, крепко забытое прошлое: вот так же, с такой же восторженной надеждой смотрели на него, князя Мстислава, сражавшиеся рядом с ним защитники Торческа. Словно дохнуло из прошлого пряным и свежим ветром молодости!

Мстислав Мстиславич с любопытством стал рассматривать юношу.

Тот был высок ростом — пожалуй, на целую голову выше самого князя, — не по возрасту статен и красив. Одет в добротную одежду, но без излишнего щегольства: синего плотного сукна кафтан, порты бережно заправлены в высокие сапоги красной, умело выделанной кожи — сразу видно, что и мягки и прочны. У пояса — меч, да такой, что сразу хочется его в руках подержать, ладонь так и просит удобной резной его рукояти. Меч-то, однако, надо было юноше в сенях оставить, сотник Ларион, лично доставивший нежданного гостя в княжеские покои, впопыхах забыл об этом. Но юноша и сам, войдя, догадался, снял пояс вместе с оружием и бережно, как ребенка, передал стоящему рядом Лариону. И лишь после этого повалился князю в ноги. Мстиславу Мстиславичу такое начало понравилось.

Оказалось — юношу зовут Никитой, был он из знатного рода, сын невинно убитого Олексы Сбыславича, вятшего мужа новгородского. Этого Олексу знал и любил сам Мстислав Храбрый. Был когда-то Олекса в составе посольства, призвавшего Мстислава Ростиславича на новгородский княжеский стол — хоть и молод был, а удостоился такой чести. С Храбрым ходил на войну в городском ополчении, сражался рядом и был им отмечен. И всегда держал в новгородском совете вятших сторону любимого князя. Хотя — кто тогда в Новгороде был против него? Никто.

Никита, испросив разрешения, заговорил сбивчиво, но страстно. Из его рассказа выходило, что Новгород, лишившись по воле Божией правления Храброго, память светлую о нем хранит, но живет с тех пор все хуже, не имея защиты и теряя былое величие. Попал он теперь в кабальную зависимость к Суздалю и Владимиру, к великому князю Владимирскому Всеволоду. Бояре Всеволодовы в Новгороде хозяева. От их рук погиб отец Никиты, и самому ему стало в родном городе жить невозможно: чуть не убили и его. Поэтому, отчаявшись найти в мире справедливость, Никита решил посвятить свою жизнь сыну Храброго, князю Мстиславу Мстиславичу, тем более что мечтал об этом с юных лет и будет счастлив, если жизнь его, Никиты, князю понадобится. Все необходимое для воинской службы у Никиты есть: и доспех, и оружие, и конь. Все, кроме, может быть, боевого опыта. Так ведь и самые опытные воины когда-то начинали неумелыми юношами. Была бы отвага в сердце! А отвага у Никиты есть, пусть князь проверит, если пожелает, поручив ему какое-нибудь опасное дело.

Ах, князю любо было слышать такие разговоры! Нужды в воинских услугах у него в то время не было — откуда? Но не заметил, как и сам загорелся: что бы такое опасное можно было выдумать для горячего юноши? Попросить, чтоб голову половецкую в седельной сумке привез? Лучше — владимирскую, с готовностью ответил Никита, и в глазах его загорелся огонь надежды: неужели князь Мстислав поручит ему это? Было видно — тотчас готов исполнять, на завтра не отложит.

Тут Мстислав Мстиславич спохватился и построжел. Большой грех это — напрасно проливать христианскую кровь. Видал князь на своем веку всяких людей, попадались и такие, которым убить человека — наслаждение. К этим душегубам он относился даже с какой-то брезгливостью и в своей дружине их не держал. Впрочем, молодой новгородец Никита был, кажется, не из таких — просто сильная злость у него, похоже, в сердце была, да и на службу к князю поступить ему очень хотелось.

Дело получалось и простое и сложное одновременно. Взять человека в дружину недолго, особенно если для этого ничего не требуется, кроме обоюдного согласия. На Никиту и тратиться не нужно было — все привез с собой. Но для Мстислава Мстиславича дружина была как вторая семья, каждого своего воина он знал, словно родного брата, на каждого мог положиться во всем и был уверен — ни один не подведет. Воины его старшей дружины все были уже люди степенные, и всех он сам выпестовал, отобрал, научил чему мог — для себя готовил. Это ничего, что они теперь слегка поотвыкли от походной жизни — все равно остались такими же, какими были. Нового человека, да еще со стороны — примут ли? Полюбят ли его? И есть ли нынче такая необходимость его в дружину брать? Войны-то нет и вроде бы не предвидится.

Сам не понимая почему, Мстислав Мстиславич задавал себе разные такие вопросы, будто желая продлить состояние некой нерешительности, хотя уже знал — Никиту возьмет обязательно. Больше того — знал, что постарается приблизить его к себе. И еще больше чувствовал, что приход Никиты — событие важное, привела его в Торопец чья-то непреодолимая сила, и сила эта может в жизни Мстислава Мстиславича все изменить. Князь, не умея ничего объяснить, нюхом чуял эту силу, исходившую от юноши. Нечто подобное, казалось, чувствовал и сотник Ларион, присутствовавший при разговоре, — он стоял столбом возле дверей, забыв сделать шаг к лавке, на которой обычно сидел, и с несвойственным ему удивлением поглядывал то на Никиту, то на своего князя, как бы видя того в первый раз.

Оправившись от первого впечатления, Мстислав Мстиславич вдруг почему-то захотел воспротивиться этой силе — то ли восстало чувство хозяина, которого сгоняют с насиженного места, то ли душа воина, привыкшего ударом отвечать на удар. Он попытался разозлиться на этого юнца, пришедшего к нему с неведомой чужой волей. Чтобы вызвать злость, позволил себе даже неправедную мысль: вот, мол, явился неизвестно откуда молокосос, ведет себя нагло, хоть и с видимой почтительностью, а родной сын, надежда и наследник, молодой князь Василий, по прихоти судьбы вынужден вянуть и угасать в цвете лет! А ведь Василий-то, наверное, ровесник этому выскочке новгородскому. Именно от сына ждал Мстислав такого душевного толчка, какой ощутил с появлением Никиты. Несправедливость, обида, унижение чести. Рвануть меч из ножен да и ударить с оттяжкой! Или позвать людей, отволочь наглеца на конюшню, разложить, да всыпать плетей крученых. Или велеть розог намочить и всыпать ему ума в задние ворота. Сотню розог! Или десять для первого случая. А то — вытолкать со двора взашей под улюлюканье и свист челяди. Нет — велеть, чтобы сам ушел. И больше не возвращался. Хотя — зачем ему уходить? Юноша ладный, хорошего рода, воспитанный и, видать, храбрый. Сотнику Лариону было велено Никиту в этот же день к службе определить.

Так новгородец Никита стал князевым дружинником, а Мстислав Мстиславич потерял душевный покой. Жизнь вроде бы шла без изменений, но среди повседневных забот появилась новая, неотвязная — следить за тем, как устраивается Никита на новом месте, как приживается в дружине. И самое главное — Мстислав Мстиславич обнаружил у себя давно забытую потребность в действиях. Удобное и привычное существование вдруг стало казаться ему невыносимо скучным. Он начал ловить себя на том, что все, что ни делает, — вплоть до разговоров за столом в гриднице на участившихся в последнее время пирах с дружиной, — все словно примеряет на Никиту: одобрит ли он, понравится ли ему? Нечто похожее князь Мстислав испытывал раньше неоднократно, и если вспомнить, то связано это было с важными событиями его жизни. Так он мальчиком даже в отсутствие отца соотносил свои поступки и слова с отцовским одобрением или, наоборот, неодобрением. Так он старался показаться хорошим перед молодой женой, в самом начале их супружества. Так он желал удивить меткостью в стрельбе из лука маленького Василия, когда в первый раз взял его с собой на охоту. С таким чувством он ходил по крепостным валам и стенам Торческа — под взглядами сотен восторженных и в то же время требовательных глаз.

Перемены, происходившие в душе князя Мстислава, каким-то образом отразились и на его окружении. Дружина его оживилась, все чаще люди стали в разговорах намекать на то, что если князю захотелось бы поискать себе новой воинской славы и чести, то воинство будет этим весьма обрадовано.

Бывает так, что камень, покатившись вниз с горы, увлекает по пути за собой другие камни — все больше и больше, особенно если они плохо держатся и гора достаточно крута. И начинается большой обвал, который уже ничем не остановить. Что-то вроде этого произошло и в Торопце. Слух о предстоящих военных походах вышел из дворца, покатился дальше — и вскоре об этом уже говорил весь город. Жители будто вспомнили, что их князь — сын и прямой наследник знаменитейшего в русской земле воина и правителя. Все готовились к походу, даже не зная еще, с кем придется сражаться. Надеялись, что при малочисленности своей дружины князь не обойдется без городского ополчения, и доставали из домашних ухоронок тронутые ржавчиной брони, завернутые в овечьи шкуры мечи, топоры, сулицы. Кто конным собирался идти — щупал коням бабки, чинил-проверял сбрую, кто шел пешим — мазал салом сапоги да на всякий случай укладывал в походный мешок пару кожаных бродней — мало ли что. Поход мог оказаться дальним. Некоторые утверждали, что Мстислав Мстиславич двинет рать на Чернигов — наследственную вотчину Ольговичей. Должен же он отомстить Всеволоду Чермному за давнее поражение. Такое дело все считали не только справедливым, но и весьма выгодным. Думы о богатой добыче приятно будоражили население Торопца.