Генрих Эрлих - Иван Грозный — многоликий тиран?

— Ну вот и все, готов служить вашей милости, — сказал Скуратов, отодвинув свиток и ко мне обращаясь.

Заметил я, что легкая гримаса боли пробежала по его звероподобному лицу, и спросил, стараясь вложить в голос хоть немного участия: «Слышал я, ранен ты был?»

— Вышла такая незадача! — откликнулся Скуратов. — Вошли мы в Торжок, а там тюрьма, где пленные ливонцы, человек сто, сидели под охраной татар. Приехали все туда с Иваном во главе, Басманов от имени царя предложил ливонцам в войско опричное вступить. С десяток вызвалось, остальные же отказались, сказали, что им вера ихняя такое не дозволяет. Ну и Иван, — тут он запнулся, — Басманов то есть, приказал всех отказников порубить. Не поверишь, князь, татары за пленников вступились! Пошто, говорят, людей без вины резать, да и выкуп за них получить можно. Началась свара, татары ударили в ножи, с переляку да в тесноте так полоснули меня по животу, что внутренности вывалились. Ей-ей! Сам только недавно встал, вот сижу теперь, синодик составляю.

Поговорили еще о том о сем, но о чем мне со Скуратовым долго беседовать? Затих разговор. Сидим, молчим.

— Что же ты, князь, не спрашиваешь меня о том, зачем пришел? — спросил, наконец, Скуратов.

— А ты почем знаешь, Григорий Лукьянович? — удивился я.

— Чего ж тут знать, если ты каждого в Слободе по десять раз спросил? — в свою очередь удивился Скуратов.

— Считай, что спросил, — сказал я внезапно охрипшим голосом.

— Жива твоя княгиня, жива и здорова.

Тут я начал с кресла сползать, ртом воздух хватаю, рукою сердце. Долгожданные радостные вести, вишь, убивают вернее нежданных горьких. Скуратов кинулся было ко мне, но потом залез рукой под стол, извлек какую-то бутыль, налил полную чару жидкости, чуть мутноватой, и мне быстро поднес. Я думал, брага, опрокинул одним махом. Оказалось, не брага, дыхание совсем перехватило, слезы из глаз брызнули, но — отпустило.

— Откуда знаешь? — прохрипел я.

— Это всем ведомо, только тебе сказать боятся.

— А чего меня бояться? — удивленно спросил я, приходя в себя.

— Не тебя — царя. У Ивана она. На царицынской половине (так все по привычке называли бывшие палаты княжны Марии Черкасской). Иван у нее, как рассказывают, часами просиживает.

— Как же так?!

— Запал на нее Иван. Самым невероятным и колдовским образом. Едва увидел в Ярославле в толпе полонянок, не зная еще, кто она такая. Так сразу и приказал ее отделить от всех и в свой шатер отвести.

— Да что же это деется! — вскочил я в возмущении. — Она же ему в матери годится!

Все так! Это для меня княгинюшка была вечно молодая и прекрасная, а если так рассудить, то уж старушка почти, тридцать второй год скоро минет!

Так я разволновался, что раскраснелся весь, язык стал плохо слушаться, очи из орбит полезли. Скуратов вновь засуетился, новую чару мне налил, поднес. Отпустило.

— Для любви возраст не помеха, — наставительно сказал Скуратов, — это как удар молнии. А как запал человек, так и пропал. Ничего уже не соображает. Да и ты сам, наверно, то ведаешь.

Конечно, ведаю, но я ведь на жену свою законную, будущую, запал, а на чужих я ни-ни, даже в мыслях не бывало.

— Да не убивайся ты так, князь, — принялся успокаивать меня Скуратов, — сказывают, нету промеж них ничего, одни разговоры.

Так я и поверил! Нет, если бы мне это княгинюшка сказала, то безоговорочно и несомненно бы поверил, а более никому. Да и мудрено поверить! Со своей женой, особенно с такой, как княгинюшка, всю жизнь можно проговорить и не наговориться, а с чужими-то о чем говорить? Их только… ну, вы меня понимаете, прости меня, Господи.

Выскочил я от Скуратова в каком-то помрачении рассудка и во дворец царский побежал. Расшвырял рынд по углам и без доклада ворвался к Ивану. Сидел он в окружении своих ближних и любимцев, но я на них ноль внимания, прямо к Ивану приступаю.

— Да что ты себе позволяешь, сопляк? — закричал я на него, тут, как вы понимаете, не до тонкостей обхождения мне было, так что я по-родственному. — Немедленно освободи княгиню Иулианию!

— Да ты, дядя, никак пьян, — сказал мне Иван холодно, отстраняясь, — городишь незнамо чего! Поди проспись! Нет у меня никакой княгини Иулиании, — а сам при этом обвел тяжелым взглядом всех окружающих.

А я, хоть в расстроенных чувствах был, но смекнул и тоже всех пытливым взглядом обшарил. По большей части испуг на лицах увидел, но вот у Никиты Романовича какая-то кривая усмешка промелькнула, да у Афоньки Вяземского глаза как-то затуманились. Все ясно мне стало. «Ах, так! — воскликнул я про себя. — Ну, я вам задам!» Повернулся и выбежал вон.

Собрался я быстро и в Москву поскакал. Никто не пытался меня удержать, подивился я немного на это и даже пожалел, что никто поперек пути не сунулся, такое у меня настроение было, что против обыкновения моего руки чесались кого- нибудь отделать, а лучше десяток. Потом-то уж я сообразил, почему меня не удерживали, — зачем, коли у них в руках конец короткого поводка был. Они и в Ярославле меня не шибко искали, знали, что сам рано или поздно в Слободу прибреду в поисках княгинюшки.

В Москве я без задержки на митрополичий двор явился. Только на Господа уповал я, вот и решил обратиться к его первейшему слуге на земле. После Филиппа на престол первосвятительский заступил Кирилл, бывший архимандрит Троицкий, я его, конечно же, очень хорошо знал и мог говорить с ним совершенно открыто, как на исповеди. Кирилл рассказ мой выслушал, то сокрушенно руки поднимая, то скорбно головой качая, но сквозь это уловил я и некоторую радость, и слетевшее тихо с губ: «Ну теперь-то мы Ивана прищучим!»

Не могу я за эти слова ручаться, но ведь что-то же подтолкнуло меня тогда на мысли о неблагодарности людской. Почему так получается, что пригреем человека, возвысим его, а он на сторону врагов перебегает. Кирилла того же возьмем: поначалу тихо себя вел, опричнину не хулил, Ивановы подвиги благословлял, а теперь вон как заговорил. А вот обратного не случается, то есть, конечно, бывало, что людишки разные из земщины в опричнину перебегали, но они на поверку истыми злодеями оказывались, вроде Скуратова Григория Лукьяновича или Васьки Грязного. Не только благодарности в мире нет, но и справедливости!

А с другой стороны подойти: чего это я вдруг на Кирилла взъелся? Я же к нему за тем самым и пришел, чтобы Ивана, по его выражению, прищучить.

Многие мерзости в опричнине творились, но за них церковь могла Ивана лишь укорять, но не карать. Это только на первый взгляд похищение и насилие над женами и девами московскими, о котором я вам уже рассказывал, в тысячу раз весомее моего случая. Для суда церковного та история давняя — пшик, а моя — дело! Потому что княгинюшка по закону ближайшей родственницей Ивану приходится, а муж законный, то есть я, жалобу принес и насильника указал.

— Твоя правда, князь светлый, разврат в миру! Торжество похоти! — суетился вокруг меня Кирилл. — И иные сильные мира сего в том дурной пример народу являют. Мы уж и Собор Священный установили созвать, чтобы с высоты церкви нашей святой обрушиться на прелюбодеев и сластолюбцев. Тут случай вопиющий произошел, сын боярский, Иванец Васильев, обманом четвертый раз браком священным сочетался. Думаем проклясть его по нашим священным правилам и в назидание всем прочим. Так что ты с жалобой своей весьма кстати пожаловал. Против решения Собора Священного даже царь пойти не посмеет!

В этом я ни мгновения не сомневался, потому и пришел к митрополиту. Более того, думал я, что и одной угрозы достаточно будет. Как ни хотелось мне княгинюшку вызволить, но по причинам разным не хотел я дело до вселенского скандала доводить, все же пятно лишнее и на Иване, и на княгинюшкином честном имени, и на всем нашем роду. И как всегда в таких случаях происходит, вышло все наоборот: княгинюшку я не вызволил, а вот скандал вышел прегромкий.

Иван на угрозы предупредительные ответил письмом неучтивым, так что отцы святые вознегодовали и решением Собора Священного наложили на него епитимью: в течение года запрещалось ему входить в церковь, исключая праздник Пасхи, во второй год надлежало Ивану стоять в церкви с грешниками, на коленях, лишь на третий год царь православный мог молиться вместе с верующими и принимать причастие.

А с Ивана все это как с гуся вода! Напрасно сидел я дни напролет в своем доме в Слободе, ожидая, что княгинюшка возникнет на родном пороге.

Что бы вы мне здесь посоветовали? То-то же! Сами видите: все со стороны здоровы советы давать, но тут такое дело, что и в голову ничего не приходит. Но я придумал, после терзаний долгих решился я на шаг безумный и невероятный. Нет, дворец царский я и не думал штурмовать, я пошел на поклон к Никите Романовичу. Вот уж не чаял, что до такого доживу, чтобы просить чего-нибудь у Захарьиных, но — пошел!