Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

Говорухина вывели под руки, подталкивая в спину копьем бердыша. Дьяк, заперев за рейтарами дверь, спросил воеводу, что делать со стрельцами, которые тайно собирались в доме сотника Хомутова.

— От них нам ждать воровского бунта в первую голову. По отцу и сыновья, а по сотникам их стрельцы-приятели.

Воевода влажными пальцами медленно сгреб бороду в кулак, постоял в раздумье, скосил глаза на окно, за которым стояла ночь, темная, с редкими сквозь тучи звездами, да время от времени мимо окна туда-сюда прохаживались рейтары в железных шапках и с ружьями.

— О стрельцах поутру рассудим, кого когда прибрать в темницу. Нешто и на сотню Юрка Порецкого надежда крепкая? Не к добру куры на насесте раскричались, не с великой преданности великому государю и царю и эти стрельцы не так давно баламутились, писали в челобитной на Москву, что получают от казны три деньги в день, куда хошь, туда и день! Опосля челобитной, воровски писанной в кабаке кем-то из твоих приказных людишек, дьяк, и на них нам никак не положиться безоглядно. А рейтары? Все ли готовы животы положить за государя? Господь только знает. Ведомо тебе, дьяк Яков, что ежели отстанет от кого Бог, то покинут и добрые молодцы…

«Вот это ты истину сказал, воевода! — подумал про себя Яков, пряча глаза, чтобы Алфимов не прочитал в них его недобрые мысли. — От тебя-то, убивец невинной души, наверняка уже отвернулся Господь и душой твоей владеет сатана!» Тут страх сковал собственный затылок: да ведь и он сам убийца! Хотя не своими, чужими руками, а лишил жизни подьячего Ивашку Волкова! И от него Всевышний наверняка отвернется, обречет на тяжкие муки…

— Чем мы супротив бессчетной воровской рати стоять будем, воевода Иван Назарыч? — полушепотом спросил дьяк деревенеющим языком. — Ведь это выходит, что и наша верная погибель присунулась? После воевод царицынского, астраханского и саратовского теперь мы в очереди на заклание… Ох!

— Ежели грядущим днем альбо, крайний срок, завтра из Синбирска не подойдет хотя бы полк московских стрельцов, Самаре не устоять против Разина! — зло ответил Алфимов и пнул подвернувшийся под ногу табурет. — Стало быть, животами ляжем за государя. На его службе состоим, от него жалованье имеем. Побежим — весь род из колена в колено позором будет покрыт навечно! Об этом нам думать надобно в первую очередь… Ступай, дьяк, должно, взбудили Ефимку. Поднеси кату кружку водки, чтоб расстарался, да поспрошай вора Игнашку хорошенько. Не приведи Господь, ежели с кем из стрельцов успел снюхаться, особенно на подворье; Мишки Хомутова среди тех стрельцов…

— Я домой лишь на миг забегу, — быстро заговорил, словно оправдываясь, Яков Брылев. — Надобно на случай нечаянного воровского набега на Самару кое-что ненадежнее прибрать… Не себе, так сыну да женке останется, ежели и меня с тобой, батюшка Иван Назарыч, показнят… А из дома поспешу в пытошную, — и торопливо перекрестился, ткнув в лоб холодными пальцами. — Да будет с нами крестная сила!

— Забеги, коль надобность в том, — разрешил воевода. — Да не мешкай долго-то! Через полчаса и я тамо буду.

Когда дьяк Брылев оставил его, Алфимов в большой тревоге прошелся по горнице, от внезапного омерзительно-холодного озноба задеревенела кожа на спине, словно и его уже, как астраханского воеводу и князя Прозоровского, подвели к краю раскатной башни, чтобы столкнуть с выси вниз… С немалым усилием Иван Назарович передернул плечами, пробормотал:

— Векша в город забежала — быть войне![124] А сей разинский подлазчик Говорухин похуже векши будет… Пойду позрю еще раз в его очи… перед смертью. — И сам себе не мог бы наверняка ответить, о чьей смерти подумалось в эту минуту…

2

Близилось раннее туманное утро. Конные стрельцы сотника Порецкого пятидесятник Ивашка Балака да Янка Сукин выступили в дозорную службу — объезжать наугольные, воротные и раскатную башни кремля, окликать караульных, чтоб правили службу без порухи.

— Бр-р, зябко-то как становится под конец ночи, — поежился в седле Янка, намекая, что едут мимо его дома, а у него пиво свежее стоит. — Мой-то непутевый Микитка, поди, сопит в обе ноздри в подушку, не думает, что родителю зябко, — с теплотой о сыне проговорил Сукин, вздохнул мощной грудью, добавил: — Дивлюсь на своего сына, в кого такой непутевый вырос, а? Ну, то, что телом в меня, то и славно, забияки стерегутся зацепить ненароком, а вот какой-то не как все…

— Да с чего же твой Микитка непутевый? — поразился Ивашка Балака и пытливо глянул на друга — порченный в драке левый глаз придавал лицу выражение искреннего удивления. — Вроде непутевости в нем не приметил никакой…

— Да как же! Все сорванцы как сорванцы, хотя бы и твой Андрюшка, а тем паче у Ивашки Чуносова его Алешка — тот дразнилками никому проходу не дает, на словцо мастак… А мой уйдет на весь день к Волге, намесит гору глины и ну себе всяких зверьков лепить! Соберет вокруг сопливых детишек, те языки повысовывают от удивления, ручонки тянут — дай им того или иного…

— А-а, — засмеялся Ивашка Балака, — теперь понятно, откуда мой Андрюшка недавно глиняного медведя притащил! Да большого, в пол-аршина высотой. Знаешь, Янка, — уже серьезно добавил пятидесятник, — мне то в диво стало — сколь схож с живым глиняный хозяин леса, особенно нижняя оттопыренная губа, будто к меду ластится! — Ивашка хохотнул, вспомнив: — Надо бы на Москву свезти твоего Микитку, в доброе учение отдать. Кто знает, глядишь, с годами и вышел бы из отрока толк. Такие умельцы нешто не нужны России? Мог бы иконы писать альбо божии храмы строить. Помысли над моими словами хорошенько да по весне и свези в Москву.

— Надо бы, — вздохнул Янка, радуясь, что пятидесятник хорошо оценил его непутевого Микитку. — А женка Марфутка говорит, что научит его отменное пиво варить, чтоб свой питейный дом опосля содержал. Она у меня дивная мастерица пиво варить, сам знаешь. Эх, теперь бы для сугрева по кружечке да по второй…

— Изловит нас сотник Порецкий, такого пива наддаст, — пошутил Ивашка Балака и вдруг умолк, приметив кучку людей, которые что-то копали близ раскатной башни. — Глянь-ка, Янка, что это там? Неужто какие злодеи подкоп под башню удумали сотворить? Ежели рванут пороховой припас — половину Самары как ветром сдует! А ну, вынь пистоль да ружье возьми на изготовку. Поехали! — и сам взял в правую руку тяжелое ружье.

Около раскатной башни копали землю воеводские ярыжки, чуть в стороне, в сумрачной тени, раскачиваясь, тихо стонал человек со связанными руками и тряпкой во рту, чтоб не голосил. Голова опущена на грудь, отчего лица не разглядеть, сквозь дранье рубахи видны свежие кровоподтеки. Тут же и дьяк Брылев с рейтарским ротмистром Вороновым.

— По чьему указу под башней роете? — спросил Ивашка Балака. Брылев мельком глянул на конных стрельцов, признал пятидесятника, хотел шумнуть, чтоб ехали далее и в воеводские дела не встревали, но увидел наставленные на ярыжек ружья, поспешил разъяснить:

— По указу воеводы это делается, Ивашка, воровского человека и злоумышленника за татьбу по шею здесь зарывают, покудова не будет отправлен в Разбойный приказ и не назовет сотоварищей. Вам, стрельцы, объезжая кремль, и за ним догляд иметь, чтоб никто из горожан и стрельцов к нему ни с какими спросами не подходил и рта ему не открывал. Понятно?

— Чего проще, — недовольно ответил Янка Сукин и тронул коня пятками, отъезжая. — Семнадцать лет в стрельцах, а такой караул на государевой службе попервой доведется нести. — И снова вздохнул всей грудью: — Ох, грехи наши тяжкие.

— Господь видит, кто кого обидит, — двусмысленно отбурчался Ивашка Балака. — Придет час, воевода и его приказные перед Богом с ответом встанут. Так ли виновен сей человек? Надо же такое удумать — живого человека в землю зарывать! Хуже зверя лютого воевода. Поехали отсюда, душа мутится от злости!

Отъехали, направляясь по внутренней стороне кремлевского частокола, окликая на башнях и в воротах караульных. Когда раза три объехали, то у раскатной башни никого уже не было. На затоптанной земле будто валялась, как показалось стрельцам, срубленная и кем-то брошенная в спешке голова.

— Кто же этот тать, а? — с интересом проговорил Ивашка Балака, попридержав коня. Оглядевшись, не сдержал любопытства, спрыгнул с коня, подошел к исхлестанной голове, опустился на колени, тихо спросил:

— Кто ты, человече? За какие дела здесь… торчишь?

Человек сделал попытку приподняться в крепко утрамбованной земле, что-то промычал. Ивашка смекнул, осторожно вынул изо рта тряпку, снова спросил:

— Кто ты? Аль убил кого?

Игнат Говорухин с трудом разомкнул вспухшие губы:

— Пить, братцы… Хоть один глоток воды… Ивашка, аль не признал? Волкодав я, Говорухин!

— Игнат, ты-ы? — У Ивашки чуть шапка не слетела с головы, столь резко откачнулся от закопанного в землю давнего дружка. — Боже праведный, да что же это на земле творится? Потерпи, браток, я живо! — Ивашка вскинулся на ноги, дрожащей от непонятного страха рукой достал из приседельной сумки тонкими ремнями оплетенную фляжку, выдернул пробку, встал на колени и поднес к губам. Игнат разжал зубы, и Балака, словно в земляную трещину, едва ли не половину содержимого вылил ему в рот.