Даурия - Константин Федорович Седых
– Проходи, гостем будешь.
– Да не до гостей, паря.
– С чего бы?
Епифан присел на лавку и, вертя в руках папаху, сообщил:
– Ездил я ноне, сват, в Горную. Возил дрова тюремной конторе.
– Почем приняли?
– По три с полтиной, цена у них известная. – Епифан вздохнул, придвинулся поближе к Чепалову. – Новости-то, сват, какие… Прямо беда… Каторгу распускают.
– Каторгу? Да ты смеешься, Епифан! – Сергея Ильича так и подкинуло на лавке.
– Какой тут смех? Плакать надо, а не смеяться… Говорят, царя убрали, оттого и распускают «политику»…
Сергей Ильич схватился за голову.
– Царя? Помазанника Божьего? – Он поднялся с лавки, задев за угол стола.
Посуда звонко задребезжала, а с самовара сорвалась конфорка и покатилась по полу.
– Царя, сват, самого царя… – сокрушенно говорил Епифан.
– Да рассказывай ты толком! Узнал-то как?
– Узнать, паря, просто было, – начал рассказывать Епифан. – В Горном Зерентуе только об этом и говорят. Мы вот сидим здесь и ни черта не знаем, что на белом свете делается. А в тюрьме об этом живо проведали. Такую штуковину эти «политики» откололи, что только ахнешь. Получил вчера один из тех, кто в вольной команде, телеграмму из Петрограда. Всего четыре слова и было в ней: «Сегодня скончался наш папа». Скончался так скончался, – начальство эту телеграмму арестанту передало, а от нее вся тюрьма ходуном заходила. Тут, видишь, какое дело: папой-то они царя-батюшку называли. Говорят, в скором времени провожать будут тех, кому воля вышла…
– Вот это новость… Да ведь это конец всем нам, казакам, конец! Теперь только держись. Такая карусель пойдет, что мертвому позавидуешь. Дожили, нечего сказать.
– А где у тебя семья-то? – спросил Епифан.
– Не знаю, ничего не знаю, – удивив и обидев Епифана, грубо отрезал Чепалов и, словно помешанный, заметался по кухне.
«Экий заполошный», – с опаской косился на него Епифан. Под ноги купцу попала спрыгнувшая с печки кошка. Он пнул ее и выбежал, пошатываясь, в столовую. Рванул стеклянные створки буфета, ощупью добрался до графина с наливкой. Выпив полный до краев стакан наливки, вернулся в кухню.
На Епифана пахнуло от него винным духом. «А мне не поднес, пожалел, – разобиделся Епифан пуще прежнего. – Вот и приди к тебе в гости».
– Ну, я пойду, паря, – сказал он, поднявшись и нахлобучив папаху на самый лоб. – Скот у меня неубранный.
Чепалов промолчал.
Скоро вернулись из бани невестки с ребятишками, пришли из дворов убиравшие на ночь скотину Алешка и работник Митроха Елгин. Чепалов угрюмо сидел на лавке. Дашутка зажгла лампу и, взглянув на свекра, спросила:
– Что это с тобой, батюшка? Не захворал ли?
Он злобно буркнул:
– С вами захвораешь. В момент на тот свет отправите.
Сконфуженная Дашутка ушла в куть, зашепталась с Милодорой.
– Чего там забалабонили? Собирайте ужин! – скомандовал Чепалов.
К еде он почти не притронулся и скоро под недоуменные взгляды невесток и сына ушел в спальню.
В спальне было жарко и душно. Перед темной старинной иконой в тяжелом узорном киоте зеленоватой звездой мигала, чадя, лампада, пахло тарбаганьим жиром. На широкой двуспальной кровати спала все еще недомогавшая Степанида Кирилловна.
– Ну и дух тут у тебя, задохнуться можно! – сказал Чепалов и с ненавистью поглядел на Кирилловну.
Поставив на столик-угольник свечу в серебряном подсвечнике, он разулся, тяжело вздыхая, и опустился на пестрый половичок перед иконой. Грузно кланяясь земными поклонами, шептал все немногочисленные, знаемые на пятого в десятое молитвы. Редко с таким усердием молился он за всю свою жизнь. Раньше, когда, бывало, пробовала Степанида Кирилловна упрекать его в равнодушии к Богу, он огрызался решительно и зло:
– Пускай дураки на лбу шишки набивают, им все равно больше нечего делать. А у меня, слава Богу, забот хватает. Вспомни старую пословицу: если сам плох, не поможет Бог. Справедливая пословица. По ней и жить надо, пока живется. Придет старость, тогда можно и помолиться, в грехах покаяться.
– Стыдился бы такие речи говорить, богохульник! Бог, он все видит, да не скоро скажет, – говорила на это болезненная и оттого неистово религиозная Степанида Кирилловна.
– Пускай видит, – отвечал ей купец. – Когда церковь у нас строили, кто на нее больше всех пожертвовал? Ну-ка, скажи, старая, кто две тысячи, как одну копеечку, отвалил?
– Отвалил, отвалил! – ворчала Кирилловна. – Не от чистого сердца ты жертвовал. Перед людьми похвастаться лестно было, вот и отвалил.
Купец выходил из себя и обрывал ее:
– Наговоришь тут, мельница… Мелешь и мелешь… А того понять не можешь, что молиться, что деньги на Божий дом давать – все вера. Мне свою веру выгоднее деньгами показывать. Мне по целым дням пропадать в церкви некогда.
Так, бывало, говаривал Кирилловне, хитро щурясь, купец. Но сегодня он со всем жаром души молился Богу, в чье существование не особенно сильно верил.
От бесконечных его охов и вздохов проснулась Кирилловна и не на шутку перепугалась. Ей показалось, что она умирает, от этого и молится так жарко Сергей Ильич. Но, придя в себя, решила, что несчастье случилось с Арсением, который три года воевал на каком-то Кавказе. «Наверное, письмо пришло, убили». Не в силах пошевелиться от подступившей к сердцу слабости, долго глядела она на мужа немигающими глазами, потом спросила:
– Убили?
– Кого? – не переставая креститься, спросил, в свою очередь, купец.
– Арсения.
– Не бреши, не бреши, дура!
– А с чего ты молиться вздумал?
– С чего, спрашиваешь? С хорошего не будешь молиться, прости Господи. Где у тебя золотые спрятаны?
– В сундуке. А зачем они тебе на ночь глядя понадобились?
– Каторгу распускают. Говорят, царя-то убили, – поднимаясь с половика, ответил Сергей Ильич.
– Мать Пресвятая Богородица!.. – запричитала Кирилловна и часто-часто закрестилась.
– Ага, проняло! – позлорадствовал купец. – Ну, ладно, ладно, говорю, давай деньги и золотишко давай. Прятать буду.
Кирилловна поднялась с кровати. Переваливаясь с боку на бок, шлепая надетыми на босу ногу туфлями, подошла к сундуку, сняла с него из цветных лоскутьев сшитый коврик и склонилась над замком. Замок, раскрываясь, прозвенел певуче и гулко. Чепалов всегда любил замки с таким звоном. Ему казалось, что звон сундуков свидетельствует о прочности нажитого, о благополучии.
В сундуке, слегка посыпанные нафталином, выцветали старинные платья, полушалки и шали – приданое Кирилловны, которого не износила она за целую жизнь. Завернутая в узорную шаль, на самом дне стояла большая, красиво отполированная шкатулка из даурской березы. В ней хранились один к одному золотые десятирублевики. Берег их Чепалов на черный день, о котором напоминал всякий раз, когда упрекала его Кирилловна в скупости. Взяв шкатулку, вышел он
